It comes and goes in (Waves)

Часы пробили полночь, когда Гарри добрался до своего кабинета после Благотворительного бала. В голове празднично пузырилось просекко, и недоделанные дела хотелось бросить в том же девственно-нетронутом состоянии, в котором он их оставил днем. Но дома никто не ждал, а на работе всегда думалось и чувствовалось легче. Кроме того, его мучило болезненное любопытство: если Малфоям действительно разрешили наконец вернуться, то.. То что, собственно? Гарри будет видеть его на приемах и кивать в знак приветствия? Они будут иногда сталкиваться на Министерских обедах и обсуждать последние новости? Что он, Гарри, будет делать с Драко, который не помнит? Дрожь пробежала по телу, и он стряхнул с себя неприятные мысли. Он достаточно вырос, чтобы не придумывать себе сказку, которой не суждено сбыться. Однажды получилось, но он не смог найти способа жить с ней рядом. Поэтому Поттер сделал то, что умел лучше всего: переключился в рабочий режим. Пообщался с ребятами из ночной смены, сварил себе свежего кофе и вернулся к оставленным без внимания делам. Взгляд предательски упал на конверт с гербом Визенгамота, но Гарри упрямо продолжил игнорировать его и взялся за сочинение ответа Отделу Тайн: письмо получилось длинным, нудным и полным язвительных комментариев. Он написал его, охваченный ночным вдохновением и, с чувством выполненного долга поставив в конце жирную точку, сунул в ящик с исходящей корреспонденцией – утром зайдет Джеркинс и займется отправкой. Потянувшись, он подавил в зародыше искушение схватить заветный конверт, вместо этого написав еще несколько писем в разные департаменты. Допил кофе. Подписал все рапорты, скопившиеся на столе и ожидающие его внимания слишком долго, чтобы он мог продолжать их игнорировать. Сходил покурить с дежурными оперативниками и выслушал несколько отвратительных и оттого особенно смешных историй. Снова вернулся в кабинет. Конверт одиноко лежал на полированном дереве, и Гарри поддался лицемерной мысли, что, если бы не кофе, выпитый после просекко, руки бы у него не тряслись. В конце концов он мысленно посмеялся над своим идиотским поведением, взял конверт и вскрыл его. Внутри оказалась всего одна бумага, со всеми формальностями сообщающая: «Мистер Поттер, Ваши прошения №39-077-У-00, №39-078-У-00, №39-079-У-00, №39-080-У-98, №39-081-У-00, а также все аналогичные прошения за период с 30 мая 1998 года по 31 декабря 1999 года в количестве 107 единиц удовлетворены – решением Визенгамота от 5 ноября 2008 года Драко Люциусу Малфою досрочно разрешен беспрепятственный въезд в Великобританию, полный доступ к замороженным счетам и свободное распоряжение принадлежащей ему недвижимостью. С уважением, судебный секретарь Уоллис Бишоп». В кабинете что-то задрожало и с тонким звоном разбилось – бокалы в шкафу, отстраненно подумал Гарри. Он осторожно положил письмо на стол и отметил, что пальцы дрожать перестали. Магия внутри превратилась в бурлящий яростный поток и ему пришлось до крови прикусить щеку, чтобы вернуть себе фокус на реальности. - Мистер Поттер, все в порядке? – дверь распахнулась и в проеме появилась бритая под «ежик», практически полностью седая голова Адамса, старшего аврора ночной смены. – Мне показалось, что-то разбилось, - темные густые брови вопросительно поднялись, он явно ждал ответа. - Простите, Лукас, - Гарри встал из-за стола и подошел к стеллажу в углу кабинета – на полу тускло поблескивала стеклянная крошка, отражая оранжевое пламя парящих под потолком свечей. Все, что осталось от подарка Гермионы в честь его повышения. – Кажется, я перестарался с одним заклинанием и перебил все бокалы. - Третий час ночи, сэр, - спокойно заметил Адамс, вместе с Гарри разглядывая учиненный погром. - Я уже ухожу, - Поттер знал, что улыбка получилась в лучшем случае натянутой, но способности к лицемерию после всплеска вышедшей из-под контроля магии вдруг покинули его. Невербальным «эванеско» он очистил ковер от осколков и снял с вешалки мантию. – Простите, что напугал. - Мелочи, сэр. Доброй ночи, - с этими словами Адамс покинул кабинет и Гарри пообещал себе прислать старшему аврору бутылку чего-нибудь крепкого. Уже не в первый раз его сотрудник становился невольным свидетелем его «срывов» - и каждый раз тактично намекал начальнику на недостаток отдыха. Поттер кончиками пальцев потер виски, предчувствуя подступающую головную боль, и направился к выходу из кабинета, захватив по пути злосчастное письмо. Он готов был поклясться, что проклятая бумажка жгла руку – столько в этой отписке было горькой иронии и надежд его юности. Шагая по ночным коридорам, он с ненавистью вспоминал первый послевоенный май. Не прошло и месяца после Битвы за Хогвартс, когда начались допросы в Министерстве – чиновники, будто тараканы, повылезали из своих укрытий и начали громкую кампанию по «восстановлению справедливости в послевоенной Британии» - так это тогда называли в газетах. Пройдет еще не менее полугода, и справедливые суды начнут выносить смертные и пожизненные приговоры людям, чье участие в деятельности Пожирателей никогда не было до конца доказано. Следователей Аврората к таким делам практически не привлекали, и тогда это вызывало у них с Роном массу вопросов. Только спустя несколько лет они узнали, что во время штурма Министерства Волан-де-Мортом и его сторонниками, погибло и было захвачено в плен две трети всего боевого состава. Почти все пленные в дальнейшем были казнены или свихнулись от пережитых пыток. Оставшихся людей после войны едва хватало, чтобы обеспечить минимальный порядок на улицах. Гарри помнил, как члены Ордена были заняты бесконечной чередой опознаний. Рассказывали вежливым и отстраненным Невыразимцам, где и когда видели в последний раз Джинни, Луну, Джастина Финч-Флетчли, Оливера Вуда, Лаванду Браун. Какие у них были задания, какой информацией они владели. Как только находили тело, их всех вызывали на опознание. То, что они увидели там, навсегда изменило их представление о человеческой жестокости. Тело Оливера Вуда нашли первым: он так долго пробыл в колодце на территории дома Гойлов, что опознать его смогли только по маггловским снимкам зубов – идея принадлежала Гермионе, она же несколько недель работала с семьей Вуда, собирала документы и объясняла целителям из Мунго, как проводить процедуру. Ее лицо.. Ох, как хорошо Гарри запомнил лицо лучшей подруги. Внешне спокойная, она сжимала губы с такой силой, что они белели, и в уголках появлялись скорбные морщинки. Под глазами залегли глубокие тени, подчеркивающие лихорадочный блеск карих глаз и контрастирующие с болезненно-бледными щеками. Казалось, она забыла, как улыбаться и смеяться, ее тело стало почти прозрачным. Вечерами, когда Рон оставался в родительском доме, чтобы поддержать Молли и Артура, они собирались на Гриммо и Гермиона заваривала травяной чай. Прозрачный, свежий аромат зверобоя, тысячелистника и мяты напоминал Гарри о том времени, когда они пили его в большой, шумной компании живых друзей. Она сидела рядом на диване и Гарри осторожно выдергивал седые волоски из гривы непослушных кудрявых волос. Белоснежные, жесткие ниточки в его смуглых ладонях напоминали шерсть какого-то волшебного животного. Драко молча сидел в кресле напротив и доливал в фарфоровые чашки горячий чай – привычка, появившаяся во время их совместных ночных дежурств. Его длинные бледные пальцы поглаживали ткань обивки, взгляд застывал на какой-то невидимой точке и Гарри, окутанный теплой, безопасной дремой, пытался догадаться, что он видит. Иногда Малфой чувствовал на себе взгляд Поттера и словно бы просыпался: черты его лица становились мягче, взгляд теплел, и Поттер улыбался ему, поглаживая волосы заснувшей на его коленях Гермионы. После полуночи Драко поднимался, и, проходя мимо дивана, невесомо касался кончиками пальцев шеи Гарри в том месте, где буйные черные пряди ложились на шею. Секунда, две, и тепло пальцев исчезало, оставляя невысказанным все, что им нужно было обсудить. Поттер знал, что Драко опасается ареста. Он был единственным из Ордена, кого ни разу не вызывали на опознания и допросы, и в те редкие моменты, которые им удавалось остаться наедине, Гарри видел на его лице отпечаток тяжелейшего нервного напряжения и бессонницы – даже война не влияла на него так сильно, как изматывающее ожидание ее последствий. Как мог, Гарри пытался успокоить его и убедить, что каждый из них готов дать любые показания, каких только потребует Министерство. «Этого я и боюсь, Поттер,» - голос звучал язвительно, но в интонациях можно было расслышать тщательно скрываемый страх – еще одно новшество, привнесенное послевоенным временем. – «Как бы этого не оказалось больше, чем нужно». С каждым днем Драко все больше времени проводил в Мэноре, где находилась его мать, вернувшаяся на время из-за границы, и все реже появлялся в доме на Гриммо. Их отношения, окрашенные адреналином, страстью и оглушающим взаимопониманием во время войны, словно бы начали выцветать, сливаться с общим тревожным фоном происходящего. Гарри беспокоился и писал Малфою записки-журавлики, на которые получал краткие, односложные ответы. Секс, еще два месяца назад почти всегда инициируемый Драко – сражения и близость смерти действовали на него сильнее любого афродизиака, - теперь скорее «случался», будто что-то незапланированное и запретное. Малфой избегал любых проявлений их связи, сторонился близости и каждый раз, едва кончив, быстро накладывал очищающее заклятие, одним плавным движением застегивал брюки и уходил, не глядя Гарри в глаза. Из всех страхов Поттера на первый план вышли два самых ярких: возможная смерть Джинни Уизли и потеря Драко. Сбылось и то, и другое. Он толкнул тяжелую дверь на выходе из Министерства и застыл: брусчатка в тихом переулке, еще утром блестевшая влагой от прошедших дождей, была засыпана пушистым белым снегом. Он невольно улыбнулся и погладил указательным пальцем письмо в кармане мантии. Run from me, darling, run my good wife, – доносился глубокий мужской голос откуда-то с соседней улицы, - run from me darling, you’d better run for your life..