Этих двоих вместе не сажать!

Они подружились не сразу. Антона бесила нарочитая, временами похожая на дешёвые понты, "нетаковость" питерского хлыща в котором и выдающегося-то ничего особо не было. Ну, разве что, большие синие глазища с длинными, как у девчонки, ресницами, да смазливая морда... Но Шастун же не баба, чтобы на такое вестись, тем более, эту самую морду поначалу чересчур часто портило равнодушно-брезгливое выражение, мол, все козлы, один я - Д`Артаньян. Арсений же, в свою очередь, никак не мог раскусить высокого нагловатого юношу с небрежной ухмылкой начинающего "короля жизни" (который то, вроде бы, прикалывался, то уже через пару минут начинал злобно хамить) и от этого приходил в раздражение. Он не любил чего-то не понимать. И кого-то - тоже. Стычки по пустякам происходили настолько часто, что отчаявшийся Шеминов, в конце концов, приказал тоном, не терпящим ни малейшего возражения: - Этих двоих вместе не сажать! А то ёбла друг другу поломают на сцене! С тех пор Матвиенко и Позов всегда садились между ними. Перемирие наступило неожиданно, после особо крупного скандала, закончившегося-таки лёгкой потасовкой. Лёгкой, потому что сильно подраться не дали всё те же Поз и Серёга: один из них повис на руке Шастуна, а другой, подпрыгнув, - на плечах Попова. Обошлось ссадиной на скуле Арсения, а Антон вообще не успел пострадать. Зато Стас орал, как самый настоящий потерпевший, грозя всеми небесными карами, вплоть до увольнения. На следующий день Арсений, зайдя в студию, обнаружил, что там находится только "неприятель". Шаст полулежал на офисном стуле, закинув ноги на подлокотник, и лениво вращал в длинных пальцах спиннер. На приветствие Попова он суховато кивнул и сразу же вернулся к своему "крайне продуктивному" занятию. Арсений присел на соседний стул, понаблюдал пару минут за коллегой, а затем, усмехнувшись, предложил: - Хочешь, расскажу историю про спиннеры? Ну... Почти про спиннеры. - Чего? - Антон медленно поднял голову. - Историю, говорю, хочешь? Про всякие такие крутилки? - Ну, давай... Всё равно, делать пока нехрен. Арсений откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу, принимая удобную позу, и начал неторопливый рассказ: - Жил во времена Великой Отечественной талантливый врач-психиатр с огромным стажем. Фамилию его я, конечно, сейчас, хуй вспомню... Так вот, участвовал этот психиатр в эвакуации психиатрической лечебницы в самом начале войны откуда-то с Украины на Восток. Понятно, что такое война... Всё кругом грохочет, немцы уже рядом и самолёты всякие бомбят через каждые пять минут. А психи - тоже люди, тоже жить хотят. И их тоже надо эвакуировать, усекаешь? - Ну? - Антон заинтересованно опустил руку с игрушкой вниз. - Психи, которых пытались эвакуировать, боялись, цеплялись за всё подряд или прятались. В общем, загрузить их в транспорт было почти невозможно. И тут врач увидел забытый кем-то ящик. В нём находились подшипники. Он быстро раздал подшипники психбольным, напялил им на пальцы и показал, как их надо крутить. Умственно больные люди просто залипли над этим невероятным действом и легко позволяли себя вести и сажать в машины... Потом, уже после войны, врач описал в своей научной работе этот эксперимент, объяснив, что идиотам необходимо в некоторых случаях замыкать, зацикливать сознание, дабы голова не рожала другие мысли, приводящие к неожиданным действиям. - Охренел? - Шастун сразу набычился, - Хочешь сказать, что я идиот? - Есть немного... Погоди! - неожиданно властный жест руки заставил Антона покорно замереть. Что-то новенькое! - Я ж не за этим... Шастун, давай мириться, а? Тяжело так работать. Шаст помедлил, нерешительно переводя взор с протянутой руки на её обладателя, а Попов тепло улыбнулся. Из уголков ясных синих глаз брызнули в стороны весёлые лучики, и Антон неосознанно расплылся в ответной улыбке, сжимая ладонь старшего коллеги: - Ладно, забили... Но скажи, что я не идиот! - Мы оба - идиоты. Так устроит? - Хуй с тобой. - Всегда со мной, показать? - Пошёл ты... Вошедшие через полчаса Позов с Матвиенко долго щипали и тыкали друг друга, не в силах поверить в происходящее: вчерашние заклятые враги мирно пили кофе с коллективными шоколадными пряниками и громко хохотали над чем-то, понятным, кажется, только им одним. - Снег щас, нахуй, в июле грянет... - пробормотал, наконец, Сергей. - Ой, пусть лучше так... - умоляюще глянул на него Дима. *** С этого дня всем стало легче. СНАЧАЛА стало легче. Позже, народ начал замечать, что Антона и Арсения шатнуло от минуса к плюсу чересчур резко. Раньше практически не контачили, общались сквозь зубы, а теперь стали "не разлей вода". - Ну ты идёшь, тормозистор?! - каждый день нетерпеливо восклицал Антон после окончания рабочего дня, и обстоятельный Арсений в очередной раз изменял себе, комкая вещи и поспешно выскальзывая вслед за долговязой фигурой. Спроси сейчас любого из них, какого, собственно, хера, они и сами бы ответили далеко не сразу. - Серёг, он, оказывается, умный, пиздец... Я в школе столько не узнал за одиннадцать лет, сколько от него! - Антон откусил от пиццы огромный кусок и поднял глаза на флегматично потягивающего пиво-нулёвку Матвиенко. - Ну, так-то, это давно понятно было... - ответил тот, вытирая пенку с верхней губы. - А мне непонятно! Он про Мориса Дрюона вчера рассказывал, когда мы в парке гуляли. Прикинь, у него, оказывается, корни русских евреев! У Дрюона, конечно, а не у Арса. - Это который Дрюон? Тот, что "Проклятые короли" написал? - Ага! И фильм с Депардье потом сняли! - Занятно... О чём ещё беседовали? - Да обо всём! С ним очень интересно! - Ну, вот! А грызлись, как собаки за кость.... - Понимаешь, Дим... Я считал его наглым и избалованным, а он, оказывается, цельный и решительный. И горит жаждой открытий, ему постоянно мало повседневности! - Арсений взмахнул рукой и едва не заехал Позову по щеке. - Тихо, блин, фингал поставишь... Антоха всегда таким и был, Арс. Просто ты этого не замечал сквозь призму личной неприязни. - Угу! Живёт в Москве и ни разу не был в Третьяковке! Стаскал его туда на выходных. - Херасе! И он согласился? - А, вот, представь себе! И слушал гида с большим интересом! - М-да... Неисповедимы пути Господни, как говорила моя бабушка... - Не причитай, я от него тоже многому учусь. - Например? - Искренности, Дим... Живой такой искренности, от нехватки которой часто страдают актёры. - И тут Арсений не забыл ввернуть, что он актёр... - А с ним я не играю. *** - Арс! - Антон поудобнее перехватывает снежок и ждёт, пока доверчивый приятель повернётся на зов. - Что такое? - Попов ловится на удочку и вскрикивает от неожиданности, когда снежок залепляет ему лицо, - Ах, ты - собака сутулая! - Сам ты сутулый, у меня осанка получше, чем у некоторых! - Значит, против "собаки" ты не возражаешь?! И, кстати, я не горблюсь! - Я тоже! - Проверим? - горячая после снятой рукавицы ладонь Арсения прислоняется к шее Антона и почти сразу же скользит по пуховику к лопаткам, вызывая ставший привычным трепет. Кожа покрывается мурашками, но Шастун уже старается не обращать внимания на то, что вся его сущность с недавних пор реагирует на Арса абсолютно не так, как ей полагается. Мужчина начинал ему откровенно нравиться, и это до смерти пугало и манило одновременно. Каждый раз, лёжа в кровати, Антон изо всех сил пытался думать о чём угодно, но в памяти всплывало только красивое спокойное лицо брюнета. Нестерпимо хотелось быстрее уснуть, а наутро примчаться на работу, игнорируя завтрак и наспех проглотив крепкий сладкий чай, чтобы только быстрее нырнуть в расставленные для приветственных объятий руки и услышать "Привет, Шаст...", произнесённое бархатным голосом. Анализировать же, напротив, ничего не хотелось. - Ты там окуклился? - низкий смешок, очередная волна мурашек... Так, соберись, тряпка. - Жду, когда проверять начнёшь. - А... Ну, в куртке особо не проверишь. Завтра в студии могу тебе и ребятам одну полезную гимнастику показать... - Арс... - А? - Когда ты закончишь выёбываться? - Никогда, а что? - Да так просто... Пошли уже в машину - холодно.