beloveds of entropy

…А ты ищешь в нём иголку Чтобы стать с ней одним целым ненадолго, на толику А я, наоборот, всю жизнь ищу в горе иголок одинокую соломинку. pyrokinesis Он оставляет окна нараспашку, когда один, неважно, в каменном коконе лаборатории или собственной необжитой (что ты скажешь, о человеке, что здесь обитает? разглядишь ли вообще человека в безликом наборе самого необходимого?) каморке. Ночной Пилтовер остывает мгновенно, будто с облегчением каким-то. Лихорадочный больной, сторговавший себе холодную тряпку на лоб. Ветер от моря пронизывает, готовый когтями выцарапывать припрятанные остатки солнца. Ветер пахнет солью и гнильем — напоминает мирно спящим о том, на чем их город стоит. Вливает в бронзовые грезы заунскую отраву, чернильно-лиловую, не отмывающуюся душистым мылом и напором из начищенного душа. Виктор находит в таких ночах успокоение. Напоминание о том, кто он и откуда вышел. Влажный воздух не липнет к телу — оседает каплями росы. Как на металле, как на камне, как на чем-то, что не тянет все время наизнанку вывернуться, по швам себя распороть. Влажный воздух ощущается лаской лезвия, знающего, как будет лучше, от чего станет спокойнее. Металлические пальцы движутся на фоне бездонного пилтоверского неба, словно луну пытаются поймать. Золотое к серебряному, механическое к космическому. И только подтеками по краям поля зрения — пурпурная синева, память о голоде ядра, к которому тянет магнетически, неосознанно. Ни словами, ни буквами о себе знать не дает. Просто существует в Викторе, шевелится под кожей, вращается между органов невидимыми шестеренками. — И как ты не околел тут еще? Он должен бы успеть привыкнуть за все годы к внезапности, к визитам посреди ночи, к сну урывками, то у одного в доме, то у другого, то и вовсе за столом лаборатории, щекой на кипах расчетов и схем. К хаосу и необъяснимой нежности, заполняющей пустоты между распадающихся молекул. К связям там, где по логике мироздания был обречен натыкаться лишь на пустоту. Но каждый раз откидывает его во времени, отматывает течение их жизней и его болезни. К пропасти, из-под каблуков крошевом осыпающейся. Он до сих пор не знает, действительно ли Джейс готов был сделать тот шаг. Боится узнать. Плоть слаба, не выдержит невольной роли спасителя. — Кто бы говорил, — Виктор выразительным взглядом окидывает тонкую, едва ли не прозрачную в полумраке рубашку, наброшенную впопыхах. Перепутавший пуговицы, растрепанный, со странным блеском в глазах — Джейс меньше всего похож на того деятеля, которого видит мир под солнцем, для которого грубоватость и неловкость лишь часть общего обаяния, делающего его будто ближе к простым смертным. По крайней мере, им нравится так считать. Люди вообще склоны лелеять свои иллюзии. Камень и золото при свете дня кажутся почти живыми. Ночь все меняет. Превращает живых в подобие изваяний, страшно шелохнуться, заговорить громко — тени грозят пройтись трещинами. Виктор хотел бы найти в этом окаменении хоть подобие покоя. Но находит только новые части раздражающе-живого, которые гудят и звенят, внося разлад в разум. Которые было б куда проще — правильнее — вырезать, выскрести до стерильной пустоты, заменить не знающим всех этих терзаний. Джейс улыбается печальной, какой-то призрачной улыбкой, которую не выйдет зафиксировать и размножить сотнями плакатов на стенах города. — Я же во Фрельйорде родился — должен был всю жизнь в холоде провести. Виктор отвечает хриплым смешком, потому что не может подобрать слов. Не говорить же «а я родился в Зауне — должен был умереть еще в раннем детстве». — Зачем ты пришел? — выбирает он вопрос вместо ответа, и ночь милосердно смягчает и эти слова, которые должны были звенеть холодом и металлом. — Не помнишь, как я задавался тем же вопросом? А ты просто вломился ко мне заполночь, вскрыв замок, потому что очередная гениальная идея не смогла бы дождаться утра. Виктор снова чувствует, что это происходит: немеет и покалывает нижняя часть лица, словно иглы рационального борются с простой, физиологичной практически потребностью рассмеяться. Наверное, ему станет легче, если он позволит себе, расцепит застежку на маске, впившейся в кожу. Наверняка, он тут же проглотит еще один комок жгучей ненависти к себе. — Не припомню, чтобы ты жаловался. Или удосужился сменить тот жалкий замок на что-то поприличнее. Откровенно — как сдирать кожу с собственных запястий, в попытке докопаться до синевы выступающих вен — говоря, Виктор отлично помнит кое-что другое из той ночи. Слишком влажные для того времени года волосы Джейса, едва заметно начинавшие виться у отросших концов. Липковатый блеск покатых плеч. И запах, стоявший в комнате, не похожий на тот, что оседал на воротниках и лацканах костюмов — сладкий и пряный, впитавший многие нотки из этого города, но все еще ощущавшийся новым. Темная древесная кора, раскаленная солнцем. Золото и специи. Стоило вдохнуть глубже, и можно было, как наяву, увидеть плавные покачивание бедер, услышать бряцанье множества украшений, одно из которых вполне могло ненароком под разворошенную кровать закатиться. Что ж, даже людям великого ума свойственно… оставаться с людьми. Виктор тогда не прерывает потока свежих идей, которые сонный Джейс только и успевает криво записывать в дневник, ради расспросов о той, кто грела сегодня эту постель — и почему-то не осталась до утра. Но зачем-то распахивает окно шире, надеясь, что запахи моря и прохлады смоют все лишнее: от душноватой сладости тяжело дышится и думается. Еще он помнит, что с той ночи не чувствует больше от Джейса того флера, и только когда позванивающая множеством браслетов-цепочек-колец советница изредка озаряет своим визитом их лабораторию, обоих снова укутывает тем же неизменным ароматом. У Мэл Медарда сусальное золото каплями вокруг черненых век сияет, и говорит она негромко, напевно, зная, что все равно будет услышана. В ней тщательно выстроенная загадка с милосердием подлинной силы сочетаются, а вот на обиды нет ни намека. На Джейса и Виктора она смотрит одинаково ободряющее, ни на одном не задерживая взгляда дольше положенного. Иногда советница приходит только слушать и наблюдать в стороне за их работой. После этого в лаборатории обычно появляется то, чего там недоставало: закончившиеся не вовремя чернила, новое оборудование вместо пришедшего в негодность, временами еда и крепкий чай для парочки ученых, в очередной раз не успевших добраться до домов. Такую женщину было бы легко обожать, хотя едва ли возможно любить. В своем ореоле из милосердия и драгоценностей она все равно остается далекой, как статуэтка на высоченном пьедестале. И только когда однажды замечает окровавленный платок на краю стола и совсем уж землистую бледность Виктора, ее снисходительная доброта превращается в куда более близкое и понятное им раздражение. Виктор готов поклясться на всех накопленных записях о хекстеке, что Джейс оставался (предпочитал оставаться) слеп ровно до того момента, пока не прозрела Мэл. Пожалуй, это и была единственная стоящая причина его смутной неприязни к ней. Мысли о близости со смертью портят процесс изысканий, наука ревнива и не желает делить своих подопечных ни с потребностями жизни, ни с воззваниями скорой гибели. К сожалению, женщина, чье сердце слишком золотое и мягкое для выбранной ею стези, едва ли способна это понять. — Ты говоришь ужасные вещи для бывшего помощника декана и главного ученого всего прогрессивного Пилтовера, — Джейс корчит ему забавную рожу, а Виктор не может понять, почему он не говорит «второго главного», «одного из», «того из них, кто отсиживается в тени». Это было бы достаточно справедливо и честно, чтобы не быть обидным. — Ты ничего не знаешь, о том, как получают должности в Академии. — Да уж, я скорее напишу статью «тысяча и один способ оказаться на грани вылета», — фыркает Джейс. — И в пункте о том, как все же сохранить место, будет только твой портрет. Вик… — звук собственного имени заставляет его дернуться, слишком серьезно и слишком интимно звучит. Все кажется слишком важным и хрупким, приговоренным не дожить до наступления утра. — Ты, может, думаешь, что я все забыл… Со всей этой суетой, постоянной грызней с Советом и процессорами. Но я никогда не забывал, что всем обязан тебе. Если он позволит себе сейчас поднять взгляд, отыскать в контурах теней знакомое лицо, искривленное виной и страхом, если позволит себе отпустить контроль… Виктору ли не знать, к каким трагедиям и катастрофам ведет человеческий фактор. Неподдающийся расчету, вносящий хаос в любую формулу, в самую надежную схему. Люди обречены давать сбой, ломаться и подчиняться своим эмоциям. Он видит, как мерцает выход из этой ужасающей ловушки: фиолетовым пламенем, готовым переплавить прежний набор слабостей и травм в новую форму. Язык рун пытается воззвать к нему, жаждет звучать из его взрезанной кожи. Стань их вестником, прими свое облачение из расплескавшейся крови, надорванных мышц, раскрошившихся костей. Прими свое спасение и принеси надлежащую жертву. Он слышит этот зов отчетливее и глубже прежнего, хотя ядро далеко, за надежно запертыми дверями, в темноте и голоде дремлет. Как возможно не откликнуться, когда это не приказ даже — высеченное на внутренней стороне черепа его собственное желание, потребность в освобождении, за которой нужно только руку протянуть. Когда голос из потемневших глубин хекстека говорит Виктору лишь о его грезах, множит их эхом отражений, вариантами будущего, где больше не придется умирать. Ему ведь известно, что для этого нужно, сущая малость, то, к чему он и так стремится, подставляясь под всполохи лезвий, натыкаясь на острые углы, обдирая кожу о рельеф камня. Тело по частям сходит, без лишней спешки, как испорченный костюм, который поздно пытаться залатать и отмыть. Там, где нити мышц и вен сплетаются проводами, пульсирует пурпур, кроется ключ к перерождению. — Я знаю, — и Виктор сам не может понять, кому отвечает, с трудом языком ворочая: человеку перед собой или точке времени и пространства, скрестившей древность с будущим. Он замечает, как обеими руками вцепился в рукав Джейса, и металлические пальцы дрожат точно как живые. Беспомощность забирается все глубже, ускользает из-под скальпеля, поселяет свои споры в каждом органе. Где ты будешь, Джейс, когда Виктор будет вгонять раскаленные пластины себе меж позвонков, когда запах паленого мяса станет невыносим? Эволюция требует смерти, множества маленьких смертей во имя великой цели. Но каково остаться тем звеном, что пойдет на перековку? Тот Виктор, что держится сейчас за своего партнера, мертвой? железной? хваткой, не хочет уступать дорогу новому. Ищет в своей слабости поводы остаться. Полосы серебристо-голубого света из-за окна расчерчивают им лица, и сеть этих линий холодит кожу непролитыми слезами. Очередной корабль отправляется через Врата, чтобы аристократы побыстрее могли выхлебать свое драгоценное вино. Все великие открытия обращаются мутным осадком на дне бокала. Кажется, они (почти что) растратили положенный им лимит чудес на мишуру и россыпь блесток, подброшенных в воздух, чтобы толпа на очередном празднике втоптала в грязь и забыла. Кажется, он думает сейчас не только о ключах к покорению магии и хекстека. Виктор ищет подсказки или подмоги в изломе губ Джейса, в изгибе бровей, несимметричных, с полоской шрама на одной из них. Когда тот заработал его? В ходе одного из опасных экспериментов? Или просто какой-то глупой совершенно истории, которую и рассказать стыдно? — Ты так и не сказал, зачем пришел. — Я и сам не знаю. Что-то вроде… м-м, предчувствия? Показалось, что тебе не стоит оставаться одному. — Мэл посоветовала? — хмыкает Виктор, не сомневающийся даже, что окажется прав. Джейс повинно опускает голову, и выбившаяся прядь падает ему на лоб. — Кажется, она единственная из нас, способная смотреть дальше своего носа. Извини, я… Долго отворачивался — вот что хочу сказать. Виктору бы ответить, что он не зеркало — не нужно в него глядеться. Напомнить, что советница Медарда слишком умна, чтобы терять половину своих инвестиций в завтрашний день Пилтовера. Но Джейс, даже став частью ее плана, остается Джейсом. Зачем вменять шестеренке, что та вращается? — Не извиняйся. Из нас двоих хватит и одного, чтобы оставаться постоянно на виду. Забавно, это ведь Заун испещрен узорами глаз — мерцающих фосфором, растекающихся подтеками краски по облупленным стенам. Но в перекрестии этих взглядов легче легкого потеряться, остаться невидимкой, скользнувшей тенью. Пилтовер же готов любого на обозрение вытащить за шкирку, в круг слепящего света выбросить. — Скажи, если мне лучше уйти. — Я не знаю, — …что сказать, что будет /для нас/ лучше. Что случилось с прежним Джейсом, который не стал бы спрашивать, потому что быть защитником часто значит не оставлять другим выбора. Потому что наивная доброта отдает садизмом и затхлостью затопленных улиц. — Давай сейчас просто ляжем спать? — он почти умоляет. Когда ты спал в последний раз по-человечески, Вик? Когда нормально ел? Когда жил, не пытаясь ежесекундно распасться на составные? — Ничего не случится до утра. Это не утверждение — попытка уговорить вселенную. Сделать вид, что очередная дуга солнца, расчертившая небо, не отдалит их друг от друга. Виктор усмехается горько, беспомощно совсем. В дикой гонке со временем и распадом он так пытается успеть хоть что-то и не успевает ничего. Как бы они ни старались, сколько бы бессонных ночей не коротали над экспериментами, мир забудет их, обменяв на пригоршню золотых рассветов. Все сотрется. Как стираются даже имена древних, высеченные в камне. Так ли чудовищно, что он хочет продлить отпущенное ему мгновение? Важно ли это хоть сколько-нибудь для мира? Виктор бормочет имя Джейса, тянет его за собой /рубашка трещит под металлом пальцев/. Холодный воздух на горящих щеках оседает конденсатом, множит иллюзию сочувствия. Мир забудет, как забывает всегда. Эту ночь или одну из других, отяжелевшие одеяла, которыми укрывают искривленные плечи или клеенку, наброшенную на хирургический стол, липкую от крови. Миру плевать, остается сегодня выскочка-ученый в своей спальне, зафиксированный в пространстве тяжестью чьих-то объятий, или в грязном заунском подвале, где недоучка с мутными глазами защелкнет на нем ремни, чтобы не дергался под голодным жужжанием пилы. Виктор позволяет себе остаться. В теле, кровати, до следующего дня, когда потребность сбежать из очередной ловушки, с исступленной нежностью оставляющей полосы на коже, перебьет /хребет/ все прочие голоса. Есть процессы, которые не выйдет повернуть вспять. Джейс принимает его и пытается удержать одновременно, и от этого больно и горячо, и невыносимо стыдно. Хочется чтобы мягкая хватка на запястьях со всей дури сомкнулась, ломая кости, выкручивая суставы. Чтобы Джейс оттирал разводы крови с металлического панциря, заменившего плоть, и из глаз стирал жалостливую /невыносимую/ привязанность. Горячие пальцы движутся от колена Виктора к бедру, а он представляет как раскаленный луч повторяет маршрут этих касаний, выжигая по живому все, что он в себе лишним считает. Часть за частью. Деталь за деталью. Чтобы шепоток, раздирающий голову изнутри, унялся наконец, задохнулся в запертой коробке, как дурацкий кот. Ночь не кончается еще, и Виктор — все еще Виктор. Свернувшийся под пышущим жаром боком Джейса, все еще из плоти больше, чем из металла состоящий. Не способный уже остановиться. Он не знает, в какой момент, на какой части тела, отсеченной и замененной на нечто более совершенное, он закончится. Перестанет существовать таким, каким был прежде, каким его знали. Обгонит вселенскую энтропию — и освободит себя. Виктор утыкается носом Джейсу в жилку, пульсирующую на горле. И позволяет себе не думать пока об этом.