beloveds of entropy

смотри я стал таким взрослым а ни одна рана так и не зажила коленки разбиты, локти разбиты, ссадина на подбородке все до сих пор кровоточит, все так болит подъезды, разрисованные мелом, солнце в дырках балконов мазут на одежде, божьи коровки в спичечном коробке ласточки в небе дзеси Просто так все складывается, невзаимностью на молекулярном уровне. Невозможностью такого рода, что ничего не должен почувствовать. Не разрыв ведь, не рассечение. Просто что-то никогда не было твоим, но ты рядом протаскался так долго, что привык, глупенький. Джейс весь, до последней капли, до крошки со стола себя городу отдает, величественно его ножом и вилкой по золотому блюду растаскивающему. Виктор же принадлежит… ничему. Ликующей пустоте. Царственной в своей абсолютной власти энтропии. Это она целует его в потрескавшиеся губы с утра, еще одно /не/последнее дыхание себе забирает. Одним больше, одним меньше — какая разница, если он и так весь ее, от хромающей ноги до кончиков пальцев, рассыпающих дрожь по смятым простыням. И поэтому все в теле чужеродным таким кажется, мешающим. Ему жутко признавать, что присутствие Джейса процессы отторжения сдерживает, тормозит первосортным плацебо. Коснись руки, и желание вцепиться в нее зубами отступит ненадолго. Обхвати лицо, пригаси этот голос, зовущий самозванцем в собственной оболочке. Раньше Виктор бы сказал, что у них нет времени на подобные глупости. Сейчас он с усмешкой поправится: это у него нет времени ни на что. Он грустная заводная игрушка на последнем повороте ключа в позвоночнике, которая так и не стала настоящим мальчиком. Амбиции вращаются лопастями, продолжают его тянуть вверх, обещая возвысить над Пилтовером, как над Зауном когда-то возвысили. Тянись к солнцу, мальчик, вцепись в облака до белых, словно кожу великим светом выжгло, ободрало, костяшек. Только плоть тяжела, увлекает на дно, где лежать и лежать, смотреть, как пляшут тени по стенам черепной коробки. Подборка слайдов неизбежно выгорит под голубым сиянием, которое он сам сейчас так любовно выпускает из кристаллических граней. — Вик? Его теперь чаще окликают по имени. Проверка связи, прикосновение через всю комнату. Скажи, что ты все еще здесь со мной. Подними на меня запавшие глаза, которые все еще способны гореть так ярко. Зеркало, перед которым только что вертелся Джейс, теперь отражает их обоих, только вместо Виктора — темный силуэт, скрюченный над столом. И под этим взглядом, обеспокоенным, тревожно-нежным, хочется лишь дальше во мрак уползти, отделить себя от тонкой кожи, от ноющих костей. Утешает ли мысль, что человечество в своей сети из эмоций трепыхающееся, обречено не меньше Виктора? Он отвечает на вопросительные интонации Джейса без единого слова, просто на мгновение дольше отрываясь от работы. Я вижу тебя. Даже сквозь слепящее сияние наших хекстековых перспектив. даже сквозь боль. — Я хочу, чтоб ты был со мной, — мучительно-долгая заминка, пауза в которой можно уместить всего себя, свернуться в ней клубочком и забыться. — Там, на чтении речи перед горожанами. — Что? Нет, нет. Виктор вскидывается испугано, позабыв о работе, и тут же его ненавистью к себе пробирает. Когда это началось? В какой момент он начал шугаться от чужих взглядов и руками себя обхватывать, будто в попытке ребра вывернуть? Когда оболочка истрепалась настолько, что каждый нерв оголила. — Ты был со мной все эти годы, Виктор. Несправедливо, что никто не видит… — тебя, изломанного и жалкого, творящего будущее для всех, кроме себя, — не видит, как много, ты сделал. Усмешка ощущается скорее мышечным спазмом. Виктор прикасается к губам недоверчиво. Борясь с желанием соскрести это подобие улыбки, загнать ее осколками под ногти. Действительно, почему же никто не видит его за всеми этими цеппелинами с портретами Джейса на лоснящихся боках? Из них двоих только один — лицо того завтра, которое хочет видеть Пилтовер. Виктор болен, но не идиот. — Не заставляй жалеть, что «все эти годы» назад решил выкрасть и вернуть тебе твой дневник. — Ауч, — Джейс картинно хватается за сердце, и чуждая, нарисованная поверх измученного лица улыбка вдруг чувствуется правильной. Необходимой. — Я-то думал, тебя сразили наповал широта моих мыслей и невероятные таланты портретиста. — Нет. То, что список опасных по мнению академии вещей из той лаборатории возглавляло твое имя. Джейсу пары шагов хватает, чтоб пересечь комнату, чтоб привычно сократить расстояние между ними. Столько времени проводят бок о бок, что вот эта дистанция, от одной стены до другой, неправильной какой-то кажется. А теплое прикосновение к плечу — наоборот. Частью цикла, где-то между восходом и закатом. Тело под тяжестью ладони покалывает мелкими иголками, словно потерянная чувствительность возвращается ненадолго. Виктору заскулить хочется, стать металлическим, отучиться от человеческих жестов. Не чувствовать, не искать в них неведомых значений, корчась, как иностранец над словарем. Ему не хочется, склонить голову набок, чтобы щекой к чужим пальцам прижаться, чтобы это тепло по скуле чиркнуло, как случайный выстрел, сегодня мимо цели пролетевший. — Никакой надежды переубедить тебя? — спрашивает Джейс, и разочарование в его голосе звучит — слишком — искренними. Алмазная крошка в глаза попадает, и те слезиться начинают против воли. — Дипломатия никогда не была твоим главным талантом. Виктор позволяет себе покачать головой, и манжет джейсовой рубашки, не застегнутой толком, по скуле проходится птичьим крылом. Воспоминанием откуда-то из детства, когда щурился на солнце, бежал за водой, не замечая почти хромоты, не зная еще, как велика пропасть между ним и другими. Ты потратишь двадцать лет, чтобы выкарабкаться из нее на свет. И теперь она разевает пасть внизу, жаждет вернуть свое. Джейса ждет толпа скучающих снобов, которые, возможно, одарят молодого ученого приподнятой бровью вместо одобрения. Ждет новая партия кружек с его лицом, игристое в позванивающих фужерах, место за столом Совета и первый шаг на пути к величию дома Талис. Его ждут дочь Кирраманов, заливающаяся свежим румянцем от очередной колкости, и советница Медарда, лучащаяся золотом украшений и благосклонностью. Его ждет жизнь, и Виктор не может с ней тягаться. Остается лелеять слабую надежду, что все эти торгаши и важные шишки не вскружат Джейсу голову. Не заставят забыть, ради чего они, два наглых мальчишки, когда-то пошли против воли совета, половинками ножниц поперек кроя истории. Виктор проводит скальпелем по хекстековому боку, осторожно, мельчайшую стружку снимая, чувствуя, что камень дрожит мелко под лезвием. Испуганно. Как живой. Рот полон солоноватой металлической слюны. Он знает — магия, которую они стараются по флаконам рассовать, встроить в механизмы, больше, чем просто топливо, больше, чем яркие фокусы и дешевое вино для торговцев. Это то, что вне эмпирического опыта существует, то, что говорит с ним, просачиваясь напрямую в мозг. Гудящий язык рун, вырезанных заживо на теле земли. Тело мешает. Слишком болезненно на этот резонанс откликается, слишком уязвимым делается. Он бы сбросил его, будто пропитанную потом и кровью рубашку, окунулся в разлитое сияние с головой. Вернуться туда, где он меньше себя нынешнего, где взрослый Виктор — только своды пещеры, теряющиеся где-то наверху. Где человек с лицом, словно пергаментом обтянутым, говорит ему о выживании. Шумит бегущая вода, размывает границы памяти… У тебя есть два пути: приспособиться самому или изменить мир. Но если ты уже отравлен непоправимо, если мир отсеивает нас слепо, механически жерновами вращая — встань ему поперек горла. Не дай себя проглотить. Эволюционируй. Поцарапанные кристаллы тянутся к нему с вампирской жадностью /жалостью/, иссохшими корнями, почуявшими влагу. И лезвие входит глубоко, глубже обычного, пока хекстек пульсирует лиловым и фиолетовым, вторым сердцем, которое станет надежнее слабого первого, только раскрои грудь, впусти его. Виктор приносит жертву, чтобы прикоснуться к чему-то, что хранит в своей голове запертым. Прикоснуться к чему-то, что спит на изнанке земли, забытое. Вместо левой кисти — невнятный комок мокрого онемения, некомфортный, мешающий, и если он даст скальпелю соскользнуть дальше, если приложит немного силы… Не будет больше мерзкого тремора в руках, не дрогнет перо, за записями Джейса следующее покорно. Здесь, взгромоздившись на хребет нижнего города, люди импланты побрякушками носят, блеском бронзовых пластин друг с другом меряются без всякой цели. Виктор ведь не хуже их всех, ему это нужно, чтоб не ныло, не грызло паразитом, в его шкуру ловко залезшим, чтоб не боялось огня и кислоты. Чтоб ногти в ладонь не вдавливало от невозможности коснуться. Железо покорнее и вернее, просто подбор инструмента ведь… Он не думает даже о том, почему рабочую пока руку раскромсать хочет, а не больную ногу, например. Крови так мало, россыпь мелких капель, бисерный блеск ореолом вокруг гудящего кристалла. Поет сладко, одного аккорда не хватает только — стали, сквозь сустав проходящей. Заверши, не дай развалиться на составные ноты, глохнущие по углам. Он не слышит, что говорит вернувшийся Джейс, не знает, как долго сидит тут, изрезанную конечность баюкая под колыбельную из глубины хекстека. Смотрит на партнера ошалевшими глазами, и узнать не может. Лицо на составные черты распадается, миллион штрихов по сотням страниц разбросанных, и каждая подписана, каждая ведет куда-то далеко, к тому, что он выбрал… Ко лбу холодное прижимают, к непослушным пальцам — сухое. Мир понемногу в фокус возвращается, и Джейс, бликами размытый, в самом его центре. Виктор себя чувствует сателлитом, который с орбиты сойти пытается, чтоб обломками разлетаться теперь. — Рука… соскочила… — он почти не врет и почти не чувствует лица, которым что-то успокоивающее изобразить пытается. — Не надо было тебя оставлять, — горячее шумное дыхание Джейса ему макушку ерошит. Виктор силится что-то кроме этого дыхания ощутить. — Ты ученый, а не сиделка, — какая теперь разница кто из них кого оставит, если это все равно неизбежность, пересечение параллелей на линии горизонта, который теперь близким кажется, дотянуться можно. но только не ты, не оставляй, не первым… — Думал, я твой друг. Виктор кривится от этого вопроса-без-вопроса, не от того, как ему руку бинтуют, стараясь не растравить свежих ран. Сколько ловкости для того, кто привык работать молотом. А ты, Вик, кем? Наковальней для него? Сколько осторожности, которой и взрывоопасному хекстеку обычно не достается. Как будто Виктор весь из трещин состоит. Как будто они не разбегаются все дальше под касаниями Джейса. — Дружбе обычно учатся в детстве. Мое было… довольно одиноким. Не уверен, что выучился быть хорошим другом. — Ты меня терпишь — тут год за два должен в зачет идти. Во рту сухо-горько, вместо языка кусок наждака, и кто бы сказал, откуда этот влажный всхлип рвется, без единой слезинки. Виктор лицом куда-то в солнечное сплетение Джейсу тыкается, не тепла и утешения ищет — возможность заткнуть воющее животное внутри, которое отказывается человеком становиться. — Эй, эй, — ему в лицо заглядывать пытаются, за обрывки связи, тянущиеся белыми и ржавыми нитями, ухватить. Не дать рухнуть. — Вик, тебе к врачу надо, ты… …с ума сходишь, себя калечишь. Узоры шрамов, что записи в дневнике — вырезанных под ними дат не хватает разве. И подписи. — Сухожилия повредил. Сильно. Рука не рабочая, но, — он звучит глухо и не может себя убедить голову поднять, — нестись спасать смысла нет. — Вик… — Мы столько лет потратили на разработку хекс-когтя. Видимо, пришло время протестировать изобретение на себе. Так ведь ученые должны поступать? Если ты поможешь, конечно. Не будешь против… партнером дальше быть с железякой? Виктор вскидывается резко, чуть о массивный подбородок не ударяясь. И не чувствует между ними разницы в росте, силе, предрешенном будущем, словно оно там осталось, на срезе поврежденных нервов, до которых боль не может теперь добраться. Словно можно себе панцирь вырезать и спастись под ним. У Пилтовера глаза цветными витражами сияют, обманчиво-теплым, манящим, чтобы о холод стекла разбиваться снова и снова. Не получается в Джейсе не видеть отражение его города. Не получается не тянуться к нему всем озябшим телом. Подыхающее животное приползает на нагревшуюся под лучами крышу, в мимолетном — отраженном — тепле спасения ищет. Металл, даже напитанный от солнца или огня, обнять не сумеет. Не сможет защиту на нежность сменить. Виктор ведь его выбирает вместо плоти? Скорлупу вместо голой кожи. — После того, как мы с матерью чуть не умерли в том снегопаде, она два пальца на руке потеряла. Их потом уже в Пилтовере заменили на протезы, которые мы едва смогли себе позволить… — его голос звучит словно издалека, из-под толщи времени, из тех воспоминаний, которых славному герою завтрашнего дня не положено выпускать лишний раз. Они его чересчур хрупким делают. Обхвати запястье — готов будет сломаться. — Знаешь, даже если бы от нее прежней только эти два пальца уцелели, если бы ей пришлось все оставшееся тело заменить — она бы не перестала быть моей матерью. Я не перестал бы ее любить. И Виктор не знает такого металла, которым от этого смог бы заслониться. То, что минутой назад трескалось страшно — плавится. Выжигает его изнутри