Потрясающая.
Потрясающая.
Учитывая обстоятельства, было бы разумно предположить, что Драко Малфой мог зациклиться на чём-то более настоящем, более срочном, чем несвоевременное признание в восхищении.
Было бы разумно предположить, что остатки его нитевидного, быстро угасающего внимания могут быть зарезервированы для решения последней опасной для жизни проблемы, которая может возникнуть в том, что оказывается утомительно проблемным делом.
Это было бы разумно, но ужасающе неверно.
Потому что, несмотря на неоспоримую опасность, о которой возвещает тревога Грейнджер, и несмотря на пульсацию в его боку, которая требует его внимания, это слово, похоже, закрепилось в его голове.
Он назвал её
потрясающей.
Вслух.
Прямо ей в лицо.
Чёртова борода Мерлина.
— Готова, — выдыхает Грейнджер, возвращая его в настоящее. Драко думает, что, возможно, это должен был быть вопрос, последняя проверка перед прибытием их противников, но решимость в её голосе действительно не поддается неопределённости, и вместо этого слово звучит как утверждение.
Он бросает на неё быстрый взгляд — нелепый поступок, учитывая, что он уже слишком тщательно продемонстрировал, что потеря крови, которую он перенёс, ни на йоту не сочетается с тем, чтобы видеть её такой, какая она сейчас, но у него начинает кружиться голова, и его самообладание возвращается. Её челюсть сжата, глаза сверкают, когда они задерживаются на двери, плечи расправлены почти так же, как они были прямо перед тем, как она выбросила это заклинание затемнения, как будто это было ничто, как будто это мог сделать
любой. Какие, чёрт возьми, у него вообще были шансы против всего этого?
На самом деле это все её вина.
Острый укол боли в боку служит своевременным напоминанием о том, что для него есть более важные вещи, о которых нужно думать, чем потеря собственного достоинства, поэтому он стискивает зубы, выпрямляется и обращает свое внимание на дверной проём.
— Готов, — вторит он.
Рука Грейнджер остаётся обвитой вокруг него, как будто она знает, что он использует все свои силы, просто чтобы быть в состоянии стоять рядом с ней. Но прежде чем у него появляется шанс
снова отвлечься на прикосновение её руки к его спине, их время истекает, и их противники врываются через дверь.
После этого становится легче сосредоточиться на борьбе. Потому что борьба занимает буквально всё его внимание.
Мерлин, когда это Защитные Чары стали такими чертовски сложными?
Это всё, что он может сделать, чтобы оставаться в вертикальном положении, поскольку попытки атаковать истощают те немногие силы, которые у него остались. Сейчас их больше, чем было раньше, целая команда мужчин и женщин в красных плащах, слишком быстрых и размытых, чтобы их можно было правильно сосчитать, и сила их нападения заставляет его изо всех сил удерживать барьер дольше, чем несколько секунд за раз. Он часто дышит от напряжения, и каждый вдох отзывается под ребрами чуть острее, чем предыдущий.
Протего, Протего, Протего — черт, черт, это было слишком близко — Протего, Про…
Он сгибается пополам, теряется, когда боль пронзает, и, пошатываясь, делает полшага назад. Рука Грейнджер сжимается в кулак сзади на его рубашке, и он чувствует, как она делает шаг к нему; её плечо проскальзывает под его рукой, чтобы она могла немного принять на себя его вес, когда она одновременно ловит проклятие, направленное в его сторону, и щелчком палочки отправляет его обратно в бой.
— Ты в порядке, Малфой?
— Замечательно, — ворчит он, желая, чтобы его ноги были устойчивыми, и восстанавливает свой Щит вокруг них. — Лучшее время моей жизни.
Ему не нужно спрашивать, как у неё дела; что-то, кажется, зажглось в ней с тем поворотом, который приняло дело, что-то, что сделало её лицо сияющим, реакции острыми, а её прицел невероятно точным. Какое–то остекленевшее и в равной степени очень сосредоточенное выражение её глаз, когда она выстраивает свои удары, заставляет его снова задуматься, на этот раз вернувшись к их школьным дням. Она выглядит такой, какой была в классе, когда увлекалась потоком фактов, мыслей и беглых предложений, и он тогда насмехался над этим, никогда не ценил это за то, чем оно являлось, но, оглядываясь в прошлое, его зрение будто прояснилось…
Черт, нет, остановись.
Он действительно, действительно не может позволить себе сейчас отступить. Потому что демонстрация силы, которую проявляет Грейнджер,
экстраординарна, и их враги
падают, но это происходит недостаточно быстро. Не так быстро, как нужно. Драко держится одной лишь силой воли, ему нужно всё больше и больше наваливаться всем весом на неё с каждой минувшей секундой, и у него, вероятно, осталось всего несколько мгновений сознания, прежде чем он отключится и оставит её одну.
Его конечности дрожат так сильно, что он едва может держать палочку; его Щит сейчас в лучшем случае непрочный, он то появляется, то исчезает, когда его зрение начинает сужаться. Своевременный выстрел одной из женщин в красном вспыхивает в воздухе, попадая в её руку с палочкой, и Драко не может видеть, какой эффект это произвело, но он слышит, как она вскрикивает, чувствует, как она дёргается от удара.
Нет.
Он не может оставить её в таком состоянии, раненой и в меньшинстве.
Инстинкт нарастает в нем, принося последний прилив сил, который очищает его разум и немного успокаивает руку. Достаточно. Он высоко поднимает палочку, отступает назад и игнорирует горячую, влажную вспышку боли, которая взрывается в нем, когда он призывает все, что у него осталось.
— Протего Максима!
Он продержался ровно столько, чтобы увидеть, как Щит вырвался из его палочки, и убедиться, что заставил их противников отступить к двери, прежде чем головокружение побеждает, и всё погружается во тьму.
Что-то постукивает. Непрерывно.
Голова Драко убивает его, и всё вокруг темно, и в идеальном мире он бы просто погрузился обратно в эту черноту, не задумываясь, но оказывается, что мир определенно не идеален, и
что-то стучит.
Раздражение толкает его вверх, к боли в боку и запаху, который оставляет после себя дезинфицирующая магия. Его веки тяжелы, но он заставляет их открыться и обнаруживает себя в больничной палате, яркой от контролирующих заклинаний и размытой, когда его глаза привыкают. Когда он поворачивает голову, чтобы определить источник постукивания, он сталкивается с копной тёмных волос и беспокойной, дёргающейся ногой, которая постоянно стучит по одной из ножек его кровати.
— Мерлин, Грейнджер, неужели ты действительно должна думать так громко? Я здесь пытаюсь заснуть.
Её голова отрывается от папки на коленях, и её глаза проницательно скользят по его лицу, прежде чем она встает со стула и направляется к двери.
— Простите, целитель Танненбаум? Он очнулся, — остальная часть разговора еле слышна, чтобы Драко мог разобрать, но он щурится, как будто это может сделать его слух острее, и прислушивается к тому, что говорит Грейнджер. — Да… Я так не думаю, это не похоже на… Хорошо, да, спасибо.
Она поворачивается обратно в комнату, и дверь за ней закрывается. На мгновение всё, что она делает, это стоит там, уставившись на него прищуренными глазами и скрестив руки на груди. Её волосы распущены, освобождены от косы, которую она заплетает для полевых заданий, и у него больше нет потери крови в качестве оправдания для этого безумия, но Драко не может отделаться от мысли, что так ему нравится больше. Это смело. Ещё более возмутительно.
— Ты хоть представляешь, как трудно драться на дуэли, когда у тебя на плече висит коллега без сознания?
Она действительно отвратительно хорошо справляется с возмущением. Тяжесть в его голове — единственное, что удерживает его от того, чтобы издать то, что, он уверен, было бы глубоко недостойным фырканьем, но этого недостаточно, чтобы сдержать вспышку рефлекторного сарказма.
— Я могу только представить. Так жаль, что доставил вам неудобства своим предсмертным опытом.
Её руки опускаются по бокам, и только сейчас он замечает покраснение, простирающееся от её правого плеча до запястья — свежий, неприятный цвет восстановленной кожи. Похоже, она не задумывается об этом ни на секунду, откидывая волосы назад через плечо, когда снова садится на своё место с усмешкой.
— Приятно видеть, что твоя склонность к драматизму всё еще цела. Всё, что тебе было нужно, — это пара правильных заклинаний для наложения швов и зелье, восполняющее кровь. Ты едва ли был на пороге смерти. Они даже не планируют держать тебя до завтра.
В её голосе слышится скованность, напряжённое, намеренное равнодушие, которого он никогда раньше от неё не слышал. Но он всегда был хорош в обнаружении пробелов в броне людей, и неудачное столкновение с режущим не сделало ничего, чтобы лишить его этого.
Он наклоняет к ней голову, что-то похожее на ликование отражается на его лице.
— Ты волновалась за меня.
— Что? — она прищуривает глаза.
— Ты волновалась. За меня.
— Я не… О, честно, перестань выглядеть таким самодовольным! Конечно, я волновалась — у меня был раненый напарник, и я не психопат. Но с тобой всё в порядке, так что ясно, что беспокойство было совершенно неуместным.
Он действительно не должен был подкалывать её. Он это знает.
— Итак, вот каково это, когда золотой девочке небезразлично, жив ты или мертв. Как бодрит.
Болеутоляющие зелья должны за многое ответить. Он, должно быть, на каком-то коктейле, вот почему он продолжает. Ничего не поделать с небольшим настойчивым трепетом осознания того, что она думает о нём как о ком-то, кто, может быть, наполовину стоит её беспокойства, или яркой вспышкой опровержения, которая вспыхивает у неё на лице при его словах.
— Я должна сказать, что Протего Максима была действительно весьма впечатляющей, — возражает она, не сводя глаз. — Это продолжалось даже после того, как ты потерял сознание. Она не пропустила ни одного заклинания за всё время, которое потребовалось нашей поддержке, чтобы прорваться через защиту. Если бы я не знала тебя лучше, я бы сказала, что это было почти так, как если бы
ты тоже волновался за меня.
— Тогда, наверное, хорошо, что ты знаешь меня лучше.
— Думаю, так и есть.
Они замолкают, оказавшись в безвыходном положении, и она смотрит на него с проницательным, настороженным любопытством, и Мерлин, какое право она имеет превращать грёбаную боль во что-то, такое чертовски захватывающее?
— Ну, мистер Малфой, давайте посмотрим, как обстоят дела?
Маленькая седовласая женщина в мантии целителя широкими шагами входит в комнату, направляет свою палочку на мигающий дисплей, созданный контролирующими заклинаниями, и с улыбкой садится на край его кровати. Он не может сказать, что не благодарен за то, что его отвлекли.
— Меня зовут целитель Танненбаум, и я отвечаю за ваш уход, пока вы здесь. Я просто собираюсь потратить секунду, чтобы просмотреть ваши цифры, а затем мы поговорим о том, как вы себя чувствуете, и определим наилучший курс для вашего выздоровления.
Она отворачивается к дисплею, бормоча что-то себе под нос о том, что его пульс немного повышен. Грейнджер пользуется случаем, чтобы встать.
— Мне пора идти. Спасибо, целитель Танненбаум, — затем она снова смотрит на него, тот же самый расчетливый взгляд играет на её лице. — Кстати, Гринграсс отправил тебя в отпуск на ближайшие пару дней. Это позор — я только начала думать о твоём вкладе в это дело как о довольно ценном, — уголок ее рта дернулся. — Даже потрясающем.
Чёртова ведьма.
Он не уверен, как ему следует на это реагировать, и она, кажется, это знает. Его единственная пощада заключается в том, что у неё хватает такта заговорить снова, прежде чем он начнёт брызгать слюной, как идиот.
— Поправляйся скорее, Малфой.
А потом она практически исчезла, почти вышла за дверь, но его рот — назойливая штука, которая зовёт её, не давая ему возможности отрицать это:
— Грейнджер.
Он ждет, пока она снова повернётся к нему лицом, слишком хорошо осознавая, что целитель Танненбаум стоит в стороне и ждёт, когда они закончат.
К чёрту. Это странное упражнение в самообладании — сохранять безразличный вид после того, как прошёл день, но он делает всё возможное, чтобы его голос звучал ровно, несмотря на необъяснимое учащение пульса.
— Ты вернешься завтра? Чтобы я мог планировать свой день, ты понимаешь.
Он лишь улавливает намёк на смущение, мелькающий на её лице, прежде чем она приходит в себя, поднимает подбородок и придаёт своему лицу такое выражение, которое, вероятно, могло бы сойти за язвительное, если бы только на нём не было полного отсутствия решимости.
— Ты не думаешь, что я уже провела здесь достаточно времени, болтаясь без дела? Знаешь, у меня есть и другие дела, которыми нужно заняться.
Пауза, вздох, закатывание её глаз.
— Да, Малфой. Я вернусь завтра. Постарайся тем временем не создавать никаких проблем.
Его головная боль начинает отступать, так что на этот раз он фыркает. Достойным образом.
— Ну, это звучит невероятно скучно. Я не знаю, как ты рассчитываешь, что я это сделаю.
Она издает резкий, растерянный смешок, в последний раз прищуривается, глядя на него, а затем исчезает за дверью, покачав головой.
Драко лишь вполуха слушает, как целитель Танненбаум делает шаг вперед и начинает излагать свой план лечения, вместо этого решив не сводить глаз с места, которое только что покинула Грейнджер, пока он ждет, пока уляжется шум в груди.
Хорошо. Об этом, безусловно, стоит подумать.
