Тёмные воды Энцелада

Альбедо вернулся позже, чем рассчитывал Кэйа. Но мысль о том, что говорить с ним было жутко и нелепо одновременно, запутывала короля. Перед глазами всё ещё стоял туман, некоторые цвета мелькали поочередно, не давая увидеть мир вокруг полностью. Начало казаться, что кто-то посчитал забавным запереть Кэйю в собственном сознании. Внутри себя он почти успел принять текущую реальность, как тревога снова убивала любую надежду на то, что с этим можно свыкнуться. Альберих дрожал всем телом, не ощущая холода или страха. Просто всё было чужим. Ничего общего с таким миром он иметь не хотел, но выбор был не велик: пришлось ждать появления алхимика. Когда дверь его покоев скрипнула, Кэйа подскочил, в ответ получая немой вопрос, отраженный в глазах напротив. Альбедо осторожно прикрыл дверь, подозрительно осмотрев парня перед собой. Что-то кольнуло в груди, заставляя сомнительно прищуриться. Альберих не мог сказать, догадался ли о чём-то Альбедо, или же он просто проверял «короля» на подлинность, но под таким взглядом думалось только о плохом. Напряжение лишь усилилось, и в воздухе застыло время. – Ваше Величество, всё в порядке? Сумеречный рыцарь сказал, что вы потеряли некоторые фрагменты памяти. Такого долгого сна у вас ещё не было. «Сумеречный рыцарь? Нет, не может быть. Его так называли только в одной реальности» – Альбедо… если ты действительно Альбедо, расскажи, что случилось с твоим учителем. Что сделала Рэйндоттир? – Кэйа смотрел уверенно, говорил почти спокойно, выдавала лишь мелкая дрожь в пальцах. Алхимик задумался, делая вид, что вопрос его заинтересовал. Усмехнувшись, юноша выдвинул стул, присаживаясь. – История не такая длинная, но вы точно хотите её знать? – Разве ты можешь игнорировать просьбы короля? Альбедо кивнул, но вряд ли это означало подчинение. Сомнение в происходящем росло с каждой минутой, вскоре ему и вовсе покажется, что он говорит с клоном. Да и было ли это далеко от реальности? – Рэйндоттир убила моего брата. Такого же, как я. Сказала, что вышел он хуже, а от дефектных детей принято избавляться. Она поместила его в специальный аппарат, расщепляя на атомы. Люди, конечно, уже привыкли к тому, что нас двое, и почти начали принимать меня и моего брата за настоящих людей. Поэтому все жители Каэнри’ах, без сомнения, обратились к вам. Вы отдали приказ арестовать наставницу, откатить все её эксперименты к начальной стадии и назначить меня главным алхимиком. После я отправился в учебное странствие, пытаясь найти антидот. Кэйа нахмурился, едва воспринимая сказанное как истину. В этой реальности всё выглядело ещё абсурднее, чем в той, которую он ошибочно принял за настоящую. Только теперь не было ясно, что из этого правда, а что вымысел. – Какой антидот? – конечно, вопросов было куда больше, но Альберих уже принял решение подыграть этой вселенной. – Противоядие, что излечит Сумеречного рыцаря. Вы ведь сами сказали, что хотите вернуть его в ряды соратников, от которых пришлось отказаться, будучи вашим регентом. Это последняя воля вашей матери. «Дайнслейф должен выздороветь. Он единственный сможет повернуть время вспять» Альберих качнулся в сторону, как зачарованный. Знакомое чувство коснулось сердца и вспыхнуло заново. Чувство потери, долгих слёз и нескончаемой скорби. Здесь, в этой реальности, Дайнслейф жив, и ему нужно лишь исцелиться. Но с другой реальностью было больше точек соприкосновения. В неё хотелось вернуться, даже если это обрекло бы Кэйю на жизнь в вечных иллюзиях. – Я понял. Отличная идея, – король попытался улыбнуться сквозь подступающие слёзы, – можешь позвать Дайна, пожалуйста? То есть… Сумеречного рыцаря, конечно же. Альбедо не стал заострять внимание на таком личном обращении к обычному рыцарю и в ответ лишь кивнул. Встав со стула, он вернул его на место и отошёл в сторону двери. Немного помедлил, мешая мысли в голове. «Так они ещё больше запутаются. Сейчас это неважно» Кэйа шумно выдохнул, когда остался один. Холод сковывал действия, но не мог сковать чувства. Растущее ощущение предательства было всё ближе. Кто или что загнал его в эту клетку? Почему-то Альберих был уверен, что он виноват сам. Всё это было создано только ради побега от той жизни, в которой его родители хотели убить друг друга. Мальчик, увлёкшись детскими грёзами и мечтами, создал множество вселенных, в каждой из которых абсолютно разные финалы. Но, к сожалению, чтобы достичь настоящей, чтобы вернуться в действительную реальность, ему придётся пройти через все. И какая это была по счёту — он не знал. – Ваше Величество, вы хотели меня видеть? – Дайнслейф тактично вписался в поток мыслей, войдя в комнату, – вам лучше? – Верни меня назад. – Простите? Кэйа решительно подошёл к рыцарю, заставляя того нервничать, хотя лицо Дайна оставалось спокойным. Парень выдохнул, мягко проводя пальцами по мужским плечам. – Ты управляешь временем, как мой отец когда-то. Мне эта магия была неподвластна, потому что я мальчишка, заблудившийся в мечтах. Моя мать наградила меня глазом бога, чтобы однажды я достиг своей цели. Так вот, ты не тот Дайнслейф, который был со мной в детстве и который пожертвовал собой ради открытия врат. Поэтому я прошу тебя вернуть меня в ту реальность, из которой меня выдернули. Мужчина наклонился ближе, вглядываясь в глаза короля. Звезда Каэнри’ах была настоящей, сомневаться в истинных желаниях говорящего было глупо. Где-то глубоко в душе Дайнслейф понимал, о чём именно говорит Кэйа, но не мог это сформулировать. Оставалось лишь подчиниться. – Вы… уверены? Это может дорого стоить. – Насколько? Хотя нет, мне плевать, у меня есть незавершённые дела в той реальности. Здесь я непризнанный наследник, тот человек, которого ненавидит его же народ. Я превратился в отца, и это самое ужасное. Рыцарь кивнул, удивляясь тому, как эти слова были ему знакомы. Будто где-то он уже слышал их. Говорил ли тот Дайнслейф на подобные темы со своим королём? Казалось, что говорил. Кэйа всегда был единственным во всех вселенных, какие бы ответвления ни создавались — он один, и это его проклятие. – Хорошо. Дайнслейф отстранил от себя Кэйю, приподнимая правую руку. Голубые линии разлились по его чёрной, как смоль, руке и ярко вспыхнули, заполняя комнату лазурным морем. Альберих прикрыл глаза, прислушиваясь к шуму волн. Он представлял берег Золотого Яблока и то, как они с Дилюком внезапно оказались на том архипелаге. Как Альбедо шикал на них каждый раз, когда они начинали пререкаться друг с другом. Кэйа вспомнил, что алхимик тогда нарисовал их портрет, который Альберих повесил в своём кабинете, потому что брат наотрез отказался демонстрировать подобное в своей таверне. Впервые за долгое время, проведённое на границе созданных миров, Кэйа почувствовал запах дома. Запах Мондштадта.

Граница сознания #0, Энориус

Дилюк неспешно опустился на каменную скамью, сжимая в руке букет из светящихся цветов. Ночью они переливались насыщенным, голубым оттенком, отдаленно напоминающим чистый лёд. Возможно, это сравнение выдумал сам Дилюк, он уже ничего не помнил. Да и всё это было безразлично. Заделать трещину в сердце не помогло бы, а значит и разницы не было. Смерть возложила на плечи парня две ноши: на скорбь по отцу, что съедала его каждый день, ушло слишком много лет. И она же привела его к замкам, которые Дилюк повесил на все свои двери. В тот момент он думал, что поступает правильно, чем дальше его страдания от людей, тем счастливее будут остальные. Но ни Кэйа, ни Джинн не хотели соглашаться с таким исходом. Решение, принятое на эмоциях, вскоре перестало удовлетворять. Одиночество превращалось в монстра, которого парень сам подкармливал все эти годы. И потому Дилюк отказался от своих же принципов, делая шаг навстречу чувствам. Но затем он увидел Альбедо, что, даже страдая за Кэйю, не отверг его. Наоборот, он был полон любви, пусть и неизвестной ему, но искренней и чистой. Он тянулся к Кэйе так же, как хотел тянуться Дилюк. Однако руки на полпути застыли, когда перед глазами мелькнул тёмный плащ, усеянный звёздами. Дайнслейф вернулся в жизнь Кэйи так же, как Альбедо, и наследный принц, не сдерживая слёзы, бросился к нему в объятия. Кэйа улыбался так, как никогда не улыбался Дилюку. И это пошатнуло уверенность в том, что его чувства стоит озвучивать. В конце концов, Альберих горел идеей вернуться на родину, а Дилюк бы не оставил Мондштадт и свою винокурню. Какое будущее тогда ожидало их? Параллельные прямые никогда не пересекутся. Тем не менее, сидя у монолитной плиты, Дилюк начал осознавать, что поступил глупо и незрело. Конечно стоило сказать о своих чувствах, дать им достигнуть сердца Кэйи, дать им осветить его путь, чтобы он никогда ни о чём не жалел. Но снова помешал человеческий страх всё испортить. Парень действительно начал ценить каждую минуту, проведённую с названным братом, роднее которого в целом Тейвате никого не было. Дилюк считал, что никогда не поздно, всё можно исправить, успеть и донести. Он ошибся. И заплатил высокую цену за свою слепую уверенность. В этой реальности Кэйа не очнулся. Увидел перед собой лишь тёмные очертания города свободы, чью-то тень, блестящие капли, падающие в пустоту и женский голос. Ему не составило труда сложить из маленьких кусочков пазла целую картину, но итог всё равно больно бил прямо в грудь. В этой реальности он мёртв, и если бы всё было настолько просто. Переплетённые вселенные создали другой финал его любимой истории. Случился коллапс, к которому Кэйа не был готов. Его перемещения повлекли за собой последствия, изменяя реальность. Ответвления исчезли, осталась лишь одна тонкая, почти незримая, ниточка, ведущая к той реальности, в которую больше не хотелось возвращаться. Альберих протянул руку вперёд и почти коснулся мужского плеча, но быстро отдёрнул её, словно обжёгся. Противоречия толпились в голове, жужжали как рой назойливых мух, Кэйа схватился за голову, к горлу подступил ком, и из глаз полились слёзы. Они были такими же чёрными как всё, что вокруг себя видел Альберих. Плечи вздрогнули, знаменуя приближающуюся истерику. Кем он себя возомнил, свободно перемещаясь между мирами и пытаясь управлять временем? Разве всех перенесённых страданий было недостаточно для возрождения Каэнри’ах? Разве всё, через что с ним прошли другие, было напрасно? Пустота не отвечала на вопросы, лишь создавала новые, гася последний проблеск надежды. Из бесконечной тьмы не было выхода, в её объятиях не чувствовался холод или тепло, только ощущение беспомощности, которое продолжалось вечно. Как цикл, что каждый человек проходит в своей жизни. Это точка невозврата, круг замкнулся, и в голове промелькнула мысль: об этом говорил Дайнслейф. Сколько же вселенных до этого пережил Кэйа, что сейчас его единственный выход был закрыт? В пустоте было тихо. Она любила порядок и постоянство. Хранила секреты, впускала всех, не выпускала никого. Она не была доброй или злой. Она просто была Пустотой.

Мондштадт, Тейват

Джинн закрыла зонт, стряхивая с него капли. В северной столице давно не было дождя, но на этой неделе осадков выпало больше, чем выпадало за месяц. Селестия плакала, и магистр слышала это. – Джинн? Как ты? – Лиза прикоснулась к девушке, заботливо обнимая её за плечи. – Не знаю. Я всё ещё хочу принять произошедшее за жуткий кошмар, в котором мы коллективно тонем. Где же тот ориентир, про который говорила Веннесса, она ведь не могла солгать, верно? Ведьма качнула головой, задумчиво глядя вперёд. Сегодня собрались все, кого много лет так сложно было собрать в одном месте. Фишль воздержалась от замечаний и, поправляя чёрное платье, пыталась остановить поток слёз Беннета. Кли держала за руку Альбедо, который оставался спокойным только ради девочки. По правую руку стояла Сахароза, искренне всхлипывая, но пытаясь не доставлять неудобства учителю. Её дрожащие плечи были накрыты ладонями астролога, чьи глаза уже и так были красными от пролитых слёз. В другой ситуации кто-то обязательно бы уколол Мону за её эмоциональность, но сейчас она была более чем уместна. Дальше всех стоял Дилюк. Он был точно отстранён от целого мира, лишь глядел в одну точку перед собой, изредка разрешая себе проронить немного капель солёной воды. Одно дело приходить сюда одному и чувствовать всё, что вздумается, совсем другое — видеть, как страдают другие. Как их скорбь разносится по воздуху, холодными ветрами достигая других городов. От подобного напряжения самому хотелось умереть. Дилюк моргнул, роняя последние слёзы на мокрую землю, понимая, что сил плакать больше не было. Глаза сфокусировались на стоящих впереди. Эмбер бережно укладывала цветы вокруг монолитной плиты, смахивая капли, текущие по щекам, Эола же стояла позади и держалась как настоящая Лоуренс. Левее доносились звонкие всхлипы Барбары, которая обнимая Розарию, уже не сдерживала себя. Протянув платок с розочками, Ноэлль чуть улыбнулась, но тут же посчитала это лишним. – Всё в порядке. Они понимают, ты стараешься сделать лучше, – заверила её Диона, что тоже старалась быть спокойной. Лишние плачущие лица не сделали бы ситуацию лучше. – Спасибо. Я правда надеюсь, что… Ноэлль осеклась. Вряд ли что-то сможет наладиться. Осознание приходило медленно, но с его приближением становилось всё хуже. Джинн шагнула вперёд, возложив светящийся цветок. Затем она повернулась к остальным, с сочувствием кивнула. – Как магистр я многое должна сказать, но, надеюсь, что вы поймёте. Сегодня я буду говорить от лица Джинн. Просто Джинн, которая для каждого из вас верный друг и соратник. Та самая девочка, что выросла в городе свободы, как и многие из вас. Мы равны. Большинство постепенно приходило в себя, утирая влажные слёзы. Девушка заметила, как напряжение немного начало спадать. – Кэйа пришёл в Мондштадт совсем маленьким. Помню его тем ещё непоседой, за которого часто влетало Дилюку, ведь не мог господин Крепус жёстко отчитать мальчика, который недавно потерял своих родителей, – часть собравшихся обернулась в сторону Дилюка, тот жмурился и нервно дёргал рукой, видимо, находясь на грани, – это всё. Я хочу, чтобы каждый из вас запомнил Кэйю таким, каким вы его встретили впервые. Для всех будет лучше хранить абсолютно разные воспоминания. Это делает Кэйю собой. Лиза грустно улыбнулась, одобрительно кивая Джинн, чтобы поддержать. Ведьма прекрасно знала, как сложно ей давались эти слова, но Джинн была обязана сказать то, что чувствовала сама. Таким образом она делала Мондштадт и живущих в нём людей свободными в своём выборе. Северная столица всегда готова выслушать тех, кто обращается к ней на равных. – Да направит его ветер, – Джинн подняла руку, устремляя взгляд вверх. Присутствующие хором повторили сказанное, поднимая правые руки. Одуванчики, сцепленные холодными пальцами, колыхнулись, и ветер одним дуновением освободил их семена. Невозможно предугадать, как далеко разлетятся символы свободы, но одно можно было сказать точно — они донесут вложенный в них смысл. Тейват узнает о смерти Кэйи Альберих и будет оплакивать его уход вместе с Селестией.