Сквозь Сердце Эребуса тебя слышу. (бывш. Шёпот)

Несколько факелов на стене вспыхнули с характерным шипением, словно разбуженные змеи, когда трое в гриффиндорской форме ворвались в заброшенную часть коридора на третьем этаже. — Куда он делся? — плюнул на пол первый. Голос сорвался на рычание. — Чёртова пожирательская сука! — Туда! — отчеканил низкорослый, и его палочка вонзилась в темноту. Шаря Люмосом по полу, высокий парень с всклокоченными рыжими волосами пытался найти следы. Пыль, пятна — чьи-то следы, но их слишком много. Этот коридор пользовался популярностью у влюблённых парочек. Плюнув на бесполезное занятие, он резко развернулся и направился в сторону заброшенных классов. Двое поспешили за ним. Звуки их шагов эхом отскакивали от каменных стен. — Уёбки… — выдохнул Драко и пальцами левой руки зачесал волосы. Палочка в руке вибрировала, а костяшки побелели от напряжения. Малфой выскользнул из тёмной ниши и огляделся. Смахнув пыль с рукава, он резко вскинул голову, когда пламя факела встрепенулось, реагируя на его присутствие. Голоса удалялись, но их ещё можно было различить. Ещё минуту он стоял, прислушиваясь, и только потом направился в сторону подземелий. Вернуться — не его решение. Мать настояла. Не боялся. Знал, что легко точно не будет. Просто в какой-то момент понял, что не видит в этом смысла. Директор Макгонагалл лично прибыла в поместье в середине августа с письмом. Она заверила Нарциссу, что в стенах школы её сыну ничего не угрожает. Первые две недели так оно и было. Лишь слабые тычки в коридорах и едкие взгляды, прожигающие затылок. Шёпот за спиной. Но никто не решался сказать открыто. Он держался прямо. Отстраненно. Сухо. Похудевший, но всё ещё с той же осанкой чистокровного Малфоя. Безразличием встречал презрение — чем только разжигал злобу. Особенно у гриффиндорцев: те скалились, шипели, но не кидались. Будто действовали какие-то негласные правила: не трогать того, за кого Поттер заступился в суде. Первой не выдержала Джинни Уизли. У входа в библиотеку Малфой резко остановился, шаря в сумке в поисках книг, как вдруг почувствовал удар в спину. Скрежет подошв по каменному полу, глухой шлепок — и Уизли уже сидит на полу, волосы растрёпаны, а пергаменты раскиданы, как перья подстреленной совы. Её лицо исказилось — гримаса чистого отвращения. Рот перекосился и из него хлынули оскорбления, как грязь из прорванной трубы: — Какого чёрта, Малфой?! Свали с дороги, мерзкая пожирательская шавка… Да как ты вообще посмел вернуться в школу! Он будто словил пощёчину. Отшатнулся. В висках стучало. Он мог бы ответить. Мог бы одним взмахом палочки легко стереть эту злобную ухмылку с её лица — даже с ограничениями. Но не имел права. Нельзя было облажаться. Глаза горели, но он молчал. Дал себе слово: никаких конфликтов. Ни единого шанса дать повод. И только тренированная выдержка позволила не ответить рыжей ведьме. Но он знал минимум пять способов заставить её замолчать — и каждый был бы чертовски приятен… Больше всего хотелось применить Силенцио, чтобы эта визгливая дрянь просто заткнулась. Он смотрел на Уизли и чувствовал, как пальцы сами по себе подались к палочке. Ка́пиллюс хорри́билис — всплыло в голове заклинание. Так соблазнительно. Он знал, как бы это выглядело. Рыжие волосы мелкой Уизли — её гордость, её проклятая гриффиндорская грива — вспучились бы, как после удара током. Пряди дернулись бы вверх, закрутились в беспорядочные вихри, вздыбились, как у испуганного кота. Концы торчали бы во все стороны, как ломкие, пережжённые соломинки. А часть волос у лба спеклась бы в жёсткие, слипшиеся завитки, будто она сунула голову в дымоход. Никакой боли. Никакого вреда. Контрзаклятие вернуло бы всё назад одним взмахом. Вместо этого — стиснул зубы. Развернулся. Ушёл. Нет — сбежал, потому что иначе бы сорвался. До вечера просидел под пологом кровати, прячась за страницами книги. Даже не читал — просто пытался унять гул внутри. А на следующий день — Финниган. Симус прошёл мимо, задел плечом нарочно. Сильно. Больно. Сказал, не глядя: — Свали с дороги, мразь. И исчез за углом, оставив за собой смех. Несколько парней с Когтеврана заржали, как шакалы. Драко стоял в коридоре, вцепившись пальцами в край мантии, как будто это могло удержать его на месте. Внутри же всё сжималось. От мерзости происходящего. От бессилия. От того, как легко они превращают его в мишень — и что он должен это проглатывать. Не потому что слаб. Потому что связан. С каждым днём министерские ограничения ощущались почти физически — как кандалы, впивающиеся в плоть. Зря он надеялся, что если не провоцировать — его оставят. Что равнодушие станет бронёй. Но «просто переждать» не выйдет. Никто не собирается забывать.