Во всех воплощениях себя

      Просыпаться было неприятно, оставлять окно на ночь было не самой хорошей идеей. Холодный воздух пробрался в квартиру, цепкими струйками пробираясь под тонкое одеяло и заставляя мышцы ныть от напряжения. А еще вонь. В квартире знатно воняло мусором, сладковато кислый, густой запах, въевшийся в саму ткань бытия этого места. Точно, дождь ведь неделю подряд обещали по радио, видимо, сегодня ночью и прошел. В квартире было подозрительно тихо. Сестра безмятежно спала, кутаясь в большой кусок одеяла, который она, как всегда, стащила посреди ночи, оставив Дейл дрожать у края. Шум из окна был привычным фоном, редкий гул машины, чьи то отдаленные голоса. Родителей же было не слышно. Отца то ладно, его Дейл практически не видела, он растворялся в пространстве раньше, чем все просыпались. А вот мать не гремела инструментами редко. Эта утренняя тишина была неестественной, звенящей.       Выбираясь из-под одеяла, брюнетка все же захлопнула окно, мечтая вернуть тепло в помещение. Пластиковая рама со скучным стуком встала на место, и резкий запах мусора немного ослаб, но не исчез совсем. Он, казалось, впитался в стены, в кровать, в сам воздух, став неотъемлемой частью дома. Девушка потянулась в последний раз, сбрасывая остатки сонливости, и бесшумно выскользнула из комнаты, ловко лавируя между развешанными шторками стекляшками в проеме. Босые ступни обжигал ледяной линолеум, постеленный рваными, разнотонными кусками. А плитка в ванной вообще заставила скорчиться. «Нужно попросить родителей принести палас», промелькнула в голове заезженная, бессмысленная мысль. И снова ежедневный ритуал: ожидание, пока с ржавого крана стечет коричневая вода, умывание ледяными брызгами и быстрый, пристальный поиск морщин в затуманенном зеркале.       На кухонной плите сиротливо стояла пустая кастрюлька, сухая и чистая. Дейл вздохнула, осознавая, что завтрак сегодня на ней. Но, порыскав по ящикам, усмехнулась, кривой, беззвучной ухмылкой. Готовить не из чего. Неужели у матери началась деменция, раз та забыла о продуктах для младшей Торф? Или наконец решили, что Рой достаточно взрослая для самостоятельного поиска еды на улице? Предвкушая кучу вопросов от сестры, брюнетка поставила чайник закипать. Сегодня утро начнется непривычно, и без чашки крепкого, почти черного чая было не обойтись.       Из комнаты послышался шорох, а затем голос, хриплый от сна.       — Я хочу кушать — черная голова показалась в проходе, — Дейл, а где мама?       — Понятия не имею, — девушка уселась на табуретку, морщась от соприкосновения бедер с холодным залакированным деревом, — умывайся и будем думать, что ты будешь есть.       Родители скорее всего рванули рано утром за пределы безопасной зоны на поиски вещей. Поэтому, смерившись с тем, что на ней сегодня голодный рот, девушка пила чай, думая, куда же повести сестру. Тей наверняка накормит брошенок авансом, а Дейл отработает потом. Чай был горьким, а кипяток обжигал горло и язык, но девушка пила чуть ли не залпом, потому что по-другому его пить невозможно, слишком плох на вкус. Закидывая чашку в мойку, девушка направилась одеваться. Мать все же имела вкус в одежде и знала о предпочтениях дочери. Новый свитер темно-серого цвета оказался во вкусе брюнетки. Объемный и теплый, то что нужно сейчас. Мать заштопала мелкую дырку на ключице бордовой ниткой, создавая морду кота и он смотрелся вполне себе ничего. На ноги нацепила привычные джинсы и стала дожидаться сестру.       Та редко выходила на улицу и то, всегда с мамой. Дейл иногда задумывалась, а не солнечный ли ребенок у них в семье, но вроде нет, вполне себе нормальная. Проконтролировав, чтобы Рой оделась по погоде, брюнетка, взяв сестру за руку, потащила по привычному маршруту, отбиваясь от чужих вопросов, словно от мух. День обещал быть веселым. Бровь уже начала дергаться на пятом вопросе.       — А почему тут так много мышей? — смотря под ноги, спрашивала девочка, стоило оказаться в подворотнях.       — Это крысы, мыши маленькие, а эти вон громадные какие, — поправила Дейл, которая уже давно перестала замечать грызунов, а сейчас снова посмотрела на них, — они тут едят, видишь, сколько мешков лежит?       — А когда крысы маленькие, то они мыши? — у старшей Троф снова дернулась бровь, — А почему тут лежит мусор?       — Мыши это мыши, а крысы это крысы, они отличаются. А мусор здесь оставляют те, кому лень нормально выкинуть.       — А может, его оставляют специально для крыс?       — Нет, никто не любит крыс, — девушка захотела тут же ударить себя по лбу, понимая, что сама дала почву для нового вопроса, — они вредители и паразиты. Переносят всякую заразу и заражают всех.       — Но они для чего-то нужны? Их кто-то любит, раз они есть.       — Если их и любят, то только мазохисты и грязнули, ты ведь не такая?       — Я моюсь! Я не грязнуля! А кто такие мазохисты?       Тяжело вздохнув, Дейл молилась всему возможному, чтобы оказаться на месте как можно быстрее. Она начинала раздражаться все больше с каждой минутой. Слишком много сегодня внимания к ее персоне. Наконец они свернули в арку, заваленную пустыми ящиками, за которыми начиналась улица еды с неоновыми вывесками. До нужного заведения было рукой подать, и брюнетка буксовала залипшую сестру в нужную сторону.       Дверь слегка скрипнула, а колокольчик над головой сообщил о приходе. Посетителей не было, только Тей, натирающая бокалы.       — Дейл! Что в прошлый раз произошло?! Знаешь как мне пришлось краснеть? — девушка перешла на ультразвук, но замечая за спиной подруги сжавшуюся девочку вмиг успокоилась, — А это, я так полагаю, Рой?       — Она самая, — заходя внутрь, протаскивая внезапно оробевшую сестру за собой, брюнетка усадила младшую за барный стул, — покормишь? Я потом отработаю смену.       — А ты кто? — все же не удержалась Рой, усаживаясь.       — Я Тей. А ты — голодный ротик, который нужно закрыть, — она отставила бокал и направилась на кухню, сообщая о новом заказе.       — Рой, здесь лучше молчать, ты не дома, — шикнула старшая, уже сожалея, что привела девочку в свой укромный уголок, — если скучно — почитай книжку.       Девушка не планировала никогда знакомить семью со своим убежищем, где обычно проводит время. Это было что-то личное, только для нее. И в голове никогда не возникала мысль, что заведение довольно популярно и младшая когда-нибудь заглянет сама. Это как-то неправильно? Но сегодняшним утром мозг не смог придумать ничего лучше, чем самой сломать выстроенную стену и притащить сюда сестру. Да, Дейл тупица. Поголодав полдня, с мелкой бы ничего не случилось, а родители, вернувшись, накормили бы Рой.       Сестра, не став спорить, видимо, новое место пугало, достала из рюкзачка свою энциклопедию, с которой, кажись, не расставалась никогда. Книжка была не маленькая, весила немало, но девочка упорно таскала ее с собой всегда, даже засыпала на ней иногда вместо подушки, оставляя на разворотах залоснившиеся от щечки пятна и слюнявые следы. Сколько раз она ее прочитала? Раз двадцать? А читать она вообще умеет или делает вид, просто водит пальцем по строчкам, запоминая картинки? Старшая боковым зрением глянула на ребенка. Та старательно перелистывала страницы в поисках нужной, и на ее лице застыла сосредоточенная гримасой. Вроде умеет.       — Скоро будет готово, — из проема выплыла шатенка, возвращаясь на свое рабочее место и ставя перед ними тарелку с картошкой, — пока пощелкайте, сделали лишку.       Аромат жареного масла и специй витал в воздухе, соблазнительный и манящий. Вот только девочка так и не притронулась к остывшей еде, в нерешительности смотря на тарелку перед собой, будто это была не еда, а что то с небесной тверди. Дейл закипала. Терпение, и без того тонкая ниточка, начало рваться. Какого черта она не ест? Она ведь оторвала частичку себя, от своего скудного мирка, чтобы мелкая поела, а та сидит и смотрит как баран на новые ворота. Это вызвало эмоции знатно, до покалываний в онемевших пальцах и пульсирующей в виске жилки. Гнев, горячий и едкий, подкатил к самому горлу. Хотелось накинуться на сестру, накричать, тряхнуть за худые плечи, выясняя, какая та неблагодарная. Но слова, острые и тяжелые, застревали в горле комом, а самообладание пыталось остановить вырывающуюся наружу агрессию. А потом ее осенило, отпуская, приглушая весь негатив внутри холодной волной понимания. Рой ведь никогда не видела картошку. Сестра питалась тем, что дают родители и никогда не ела за пределами дома. А там никогда не было ничего вкусного, гнилая морковка, которую мать превращала в пюре, нарезая мелко мелко и смешивая с крупами никогда не была похожа на эти золотистые, хрустящие ломтики, пахнущие свободой и нормальной жизнью. Вот у нее лицо вытянется, когда попробует бургер с котлетой. Это же первый раз, когда она съест мясо. На лице Дейл показалось нечто, похожее на улыбку, неумелая и кривая, которую она почти разучилась делать. Уголки губ кривились то вверх, то вниз в неестественности, будто мышцы отвыкли от такого положения.       — Ешь, это вкусно, — для демонстрации старшая закинула в рот влажный брусочек. Он был соленый снаружи, а внутри пресный, отдающим легкой горечью от пережаренного масла. Но на фоне их обычной еды это было божественно, невероятно вкусно.       И сестра, поколебавшись еще мгновение под ободряющим, а вернее, нетерпеливо-подталкивающим взглядом старшей, наконец попробовала. Сначала ее лицо вытянулось в немом удивлении, глаза стали еще больше, а затем Рой накинулась на еду словно с голодного края, с жадностью, в которой читался голод не столько физический, сколько душевный.       — Вы похожи, — посмеялась Той, смотря на посетительниц, — и внешне и поведением.       — Сходи к врачу, ты стала плохо видеть — усмехнулась Дейл, переваливаясь грудью на стойку, дабы взять стаканы и наполнить их водой, чувствуя, как привычная маска отстраненности возвращается на место.       — Да ты когда последний раз смотрела в зеркало? Вы же как две капли! А когда ты впервые к нам пришла? Я впервые увидела человека, который съел бургер за три укуса!       — Это было давно и неправда.       Дейл с натянутой легкостью посмеялась и поставила перед сестрой, уже опустошившей тарелку, бокал с водой. Она никогда не задумывалась о том, что похожа с сестрой. Да, обе брюнетки, у которых концы отливают красным, но на этом пожалуй все. У Рой были большущие лавандовые глаза, которые напоминали блюдца, все время со здоровой влажностью, делая вид заплаканных и милых глаз, в которые хотелось смотреть и смотреть. Ресницы у нее были большие и пушистые, будто бархатные. Маленький вздернутый нос и нежная розоватая кожа, которая краснела при любой эмоции, выдавая каждую ее мысль. Каждый день мама рассказывала, как прохожие делали комплименты сестре, чего не скажешь о Дейл. Генетика решила посмеяться над старшей, давая не самые привлекательные черты. У нее кожа была бледная и сухая, местами шелушилась, да и ко всему прочему тонкая, почти прозрачная, просвечивающая все вены и капилляры синеватой сеточкой. Такие же бледные обветренные губы, которые получали небольшой цвет лишь при долгом покусывании, но это всегда приводило к ранкам и кровоточивости. Ресницы редкие и длинные, напоминающие иголки. А еще, то, на что многие смотрели с отвращением или суеверным страхом. Ярко-бордовая радужка, как два куска кровавых пятна, начавших подсыхать. Явно не самая привлекательная черта, скорее пугающая и отталкивающая любого, кто решался заглянуть в них слишком долго.        — А вы давно знакомы? — Рой перевела внимание на старших, с брагодарностью принимая от барменши салфетку, — Дейл о тебе ничего не рассказывала.       — Давно, она тут работает, — кивнула шатенка, с ухмылочкой глянув на Дейл, которая мрачнела с каждой секундой, — а о тебе она много чего успела рассказать.       — Правда? А что именно она про меня говорила?       — Я рассказала Тей, какая ты любопытная, — девушка попыталась перевести тему, — Давай лучше ты расскажешь нам, что успела узнать.       И сестра начала. Ее слова полились нескончаемым потоком. Она перескакивала с темы на тему, запинаясь и рвано рассказывая обо всем, что только знала от родителей, от сестры и конечно из своих книг. Для Дейл вот такой рубильник с рассказами сразу включал фоновый шум, монотонный и не требующий ответа, к которому можно было привыкнуть, как к гулу холодильника или тиканью часов. Тут не нужно было отвечать, просто иногда для вида кивать, поддакивать, и этого было достаточно. Это не раздражало. Это просто было, как погода за окном, и с этим можно было жить. Тей, послушав внимательно пару минут этот безумный монолог, сочувственно посмотрела на старшую, представляя, какого это жить с таким на постоянке, и мысленно поставила Дейл венец мученицы.       — А ты зачем с этим подарком пришла? — наклоняясь, спросила работница шепотом.       — У родителей похоже началась фаза безответственности, — так же шепотом, сквозь зубы, ответила Дейл, — утром на свалку укатили, а у нас даже мыши в холодильнике нет.       Резкий звоночек с кухни, обычно не слышный посетителям, огласил о готовности еды, и Тей пришлось отлучиться, забирая горячие, дымящиеся бургеры. Реакция Рой была ожидаема, она смотрела на еду как на величайшее чудо света, а не на простую снедь. Дейл же, усмехаясь своим мыслям, откусила, показывая, как правильно нужно есть, жестом, полным показной небрежности, за которой скрывалось щемящее чувство вины и странной, неуместной нежности. День потихоньку начинался, гости повалились в заведение, отвлекая шатенку суетливыми заказами и звоном бокалов. Но стоило той освободиться, она снова возвращалась к сестрам, отвечая на бесконечные вопросы младшей, слушая ее лепет и перебрасываясь короткими, колючими фразами с Дейл. Для Тей было непривычно, обычно это она всегда вела беседу или разговор шел на равных. Но маленькая Рой умудрялась тянуть все одеяло разговора на себя. Вроде и мило, и забавно, но в тоже время невероятно выматывало, как бег с препятствиями. Все же Торф отличались, она погорячилась, когда сначала увидела лишь схожесть. Дейл для нее всегда была сравнима с айсбергом, спокойно дрейфующим в отрытом океане, холодным, незыблемым и скрывающим большую часть своей массы в темных глубинах, изредка раскалываясь, создавая пену с брызгами, опасными и острыми. Рой была же похожа на незасыхающий водопад, который был предсказуем своим постоянным потоком с самой первой секунды, шумный, яркий и абсолютно не скрывающий своей природы.       Засиживаться семейство Торф надолго не стали, и так места занимают зря. Попрощавшись короткими кивками, Дейл свернула в проходы между домами, ведя за собой сестру, особо не заботясь, запомнит ли та дорогу. Ей это было не к чему, просто разовая акция, вынужденная мера. Хотя, когда родители вернутся, Рой все наверняка с восторгом и присущей ей дотошностью расскажет. Расспросов, упреков и фальшивой радости за то, что у старшей есть жизнь за пределами квартиры в будущем будет не избежать, причем не только от сестры. Как же яростно, до боли в скулах, хотелось тишины, такой, в которой она сама решает, кто и когда будет говорить, а кто обречен на вечное молчание. Она бы заткнула всю семью, без права на голос, навсегда. Чтобы больше не слышать их смех и радостные возгласы о новой вещичке, чтобы больше не слышать эти звонкие, бестолковые вопросы, приправленные детской абсурдностью, такие как сейчас. Откуда ей знать, почему камень назвали камнем? Ее это никогда не волновало. Ну почему о этих чертовых камнях в книжках не пишут? Она бы с наслаждением ткнула сестру носом в нужную страницу, лишь бы та замолчала хоть на минуту.       — Дейл, а мама и папа вернулись? — и снова вопрос, стоило их убогому многоквартирному дому показаться вдали, темным пятном на фоне выцветшего неба.       — Без понятия, — раздражение, едкое и густое, капало в душу, накапливаясь внутри, как яд, — узнаем когда придем.       — А что они привезут на этот раз?       — Мусор. Всегда одно и то же привозят.       Возможно, когда-нибудь Дейл смирится с этим миром, примет его несовершенства и свою роль в нем, но явно не сейчас. Земля была не такой, какую она рисовала в своих одиноких мечтах. Мир был несправедлив до самого основания, до боли. Почему нельзя было родиться у богатеев, в большом, светлом доме, в котором Дейл бы в жизни не увидела эти вечные горы мусора за окном? Сидела бы сейчас в собственной просторной комнате, в тишине, не думая о завтрашней смене и чем питаться.       А дома никого не оказалось. Холодный полумрак встретил их пустотой, и пришлось смириться с тем, что сестра сидит вместе с ней еще неизвестно сколько. Нервы были ни к черту, и вторая кружка крепкого, почти черного чая не помогла успокоиться, лишь заставила сердце биться чаще. Постоянно посматривая на часы, чьи стрелки ползли с мучительной медлительностью, брюнетка нервничала, чувствуя, как по телу разливается липкая, тревожная дрожь. Родители так и не возвращались, а с каждым часом сдерживаться было все тяжелее, злость подступала к горлу металлическим привкусом. Сестра, не ощущая ничего подозрительного, словно нарочно набирала обороты, между любых тем, пробрасывала вопросы о времени возврата старших, и с каждым часом ее голос звучал все тоскливее и навязчивее. Дейл точно не выдержит и выскажет все, что думает, всем и каждому. Она не просила их рожать второго ребенка, она не нанималась нянькой, сиделкой и рассказчицей на ночь. Вот только даже с наступлением темноты, поглотившей серый мир за окном, родители не вернулись, заставляя Дейл злиться до бешенства и продолжать развлекать мелкую, чье присутствие стало ощущаться как нарыв. Укладывать спать ее так же выпало на плечи девушки, и весь этот ритуал с умыванием и переодеванием казался пыткой. День пролетел, высосав из Дейл все соки, все силы, не дав ничего полезного, только требуя, требуя без конца. Засыпала брюнетка с одной лишь мечтой, сладкой и яростной, что завтра всю душу вытрясет из этих безответственных взрослых, прямо с утра, даже если проснется раньше них, ворвется в их комнату с криками, в которых прорвется вся накопленная за годы разочарование и неприязнь.       Утро наступило с гнетущей, звенящей тишины. Не та благословенная тишина, о которой она мечтала, а тревожная, пустая, давящая на барабанные перепонки. Повторное отсутствие родителей заставило нижнее веко дергаться мелкой, неконтролируемой дрожью. А потом, просыпаясь окончательно, до оцепеневшего сознания начала медленно доходить вся чудовищность ситуации. Родители никогда не уезжали надолго. Максимум на несколько часов. А тут уже почти сутки. Паника еще не наступила, не та ледяная волна, что сковывает легкие, но неприятные, липкие мысли уже крутили свои шестеренки, запуская механизм тревоги. А что если они отправились не утром, как она предположила вчера, а глубокой ночью, когда начинался тот самый мусорный дождь? От него гибли многие, и новости об этом были такой же обыденностью, как прогноз погоды. Какими бы отчаянными оптимистами они ни были, на авось никогда не ездили, зная все риски. А тут такое? Сегодня нужно проверить торговую точку отца. А может, это просто неудачная, дурацкая шутка, и они сбежали в порыве запоздалой страсти, устроили себе романтик, позабыв о двух балластах в лице собственных детей? Да, эта версия нравилась Дейл гораздо больше, чем любые мрачные предположения о кончине. Злость была привычнее, понятнее, чем страх и горе.       Рутинные утренние процедуры проходили на автомате, пока голова была затянута густым туманом из тревожных домыслов. Сегодня она даже не искала в зеркале новые морщины в отражении. Нужно было разобраться со всем как можно быстрее, вернуть почву под ногами. Дел на сегодня было выше крыши, а особенно полноценная смена в уплату за вчерашний прием пищи. Не став дожидаться пробуждения сестры, брюнетка натянула первую попавшуюся одежду и выскользнула из квартиры, приглушенно щелкнув замком. Родители обязаны вернуться сегодня. Обязаны. А если нет… Рой, в конце концов, сутки протянет без еды. Выживет.       Погода сегодня была на удивление ясной, почти что прекрасной, если бы у Дейл находилось для нее внимание. Воздух на удивление казался чище, а окружающий мир тише, как она всегда мечтала. Но эта идиллия была обманчивой, ненастоящей. Все было подозрительно хорошо, даже педофилы и работорговцы, обычно сновавшие вблизи, куда-то подевались. Такое затишье всегда предвещало бурю. Мысли жужжали в голове, как разъяренные осы, разрывая сознание на части. А что если все же… Погибли? Мысль пробивалась сквозь заслон из злости. Приюты, которые когда-то пытались создать для таких, как они, не прошли проверку временем. Никто не собирался инвестировать в бродяжек и прочий сброд, и та лавочка быстро прикрылась. Теперь ей, что, придется тянуть все на себе? Нет, Дейл на это не подписывалась. Она сама едва умела выживать, а тащить на своем горбу еще и сестру было выше ее сил. Просто физически нереально. Поэтому вариант гибели отчаянно откладывался как можно дальше, старательно заглушаемый более радужными, хоть и злыми исходами. Они просто безответственные твари. Уехали по своим делам и все. Скоро вернутся. Они ведь не полные идиоты, чтобы соваться под падающие обломки, когда дома ждет семья.       Половина ларьков, торгующих барахлом и просроченными конфетами, пустовала, и это било по нервам сильнее любой явной угрозы. Обычно здесь яблоку негде было упасть, а сейчас пустота, вымерший город. Чертовщина какая-то. Девушка проходила меж пустых рядов, ее шаги гулко отдавались в звенящей тишине, направляясь к нужной секции, туда, где обычно копошился отец. Вот только его знакомой сутулой фигуры там не оказалось. Хоть это и было ожидаемо, но где-то глубоко внутри, в самой глубине души, кольнуло острое лезвие боли и обиды       — Здрасте, — подойдя к ближайшему и по совместительству единственному продавцу в нужном закутке, начала она, голос прозвучал хрипло от невысказанного напряжения, — а вы не знаете где Дейвин Торф?       Лысоватый мужчина, похожий на большого уставшего жука, окинул девушку беглым, оценивающим взглядом, но не зацепившись за признак наличия денег, равнодушно вернулся к расстановке пыльных предметов на прилавке.       — Понятия не имею, Вчера все рванули за зону на сборы, пока никто не вернулся.       — А они ведь пошли утром? — переспросила Дейл, ловя каждое его слово.       — Да, сразу после дождя.       Дейл выдохнула с облегчением, которого сама от себя не ожидала. Воздух снова наполнил легкие. Значит, они дождались нужного момента и ушли, и самое главное не одни. Это знатно успокоило растерзанную нервную систему, теперь можно было отложить тревогу о разбитых черепушках родителей. Просто дождь прошел в далеком месте, они задержались, долго едут, и наверняка уже подъезжают к дому, такие же уставшие и запыленные.       — Спасибо! — бросила она уже на ходу, чувствуя, как камень падает с души.       Теперь, со спокойной душой, девушка могла направиться в ресторан, отрабатывать свой долг и не думать о негативе, отогнав мрачные предчувствия в самый темный угол сознания.       Работа протекала на удивление спокойно, посетителей было не сильно много, что позволяло передохнуть, хотя стоять на ногах целый день было непривычно и тяжело. В перерывах, когда зал пустел, а последняя тарелка была вытерта насухо, Дейл приживалась в прохладном коридоре, ведя разговоры с Тей.       — Ты представляешь, как я краснела перед Энджи? Так стыдно мне давно не было, причём не за себя, а за тебя!       Девушка наконец припомнила ту недавнюю стычку, о которой при сестре было неудобно говорить. Сейчас Дейл тоже стало не по себе, но лишь тогда, когда об этом упомянули вслух. Ей бы наверняка было стыдно смотреть парню в глаза, но только при личной встрече. А если они не пересекутся, то и волноваться не о чем. Подумаешь, накричала, с кем не бывает.       — В следующий раз скажи ему, что я тут больше не появляюсь и про меня можно забыть.       — Ты что! Он не обиделся, а посмеялся после твоего ухода. Ты же ребенок, что с тебя взять!       — Тогда корми меня просто так, зачем ребёнку вкалывать? — язвительно парировала Дейл.       — Цыц! Ребёнок должен отвечать за слова! Тебе нужно быть сдержанней, я вообще не ожидала от тебя такой эмоциональности.       — Сорян, — брюнетка устало оперлась затылком о ледяной кафель стены, ощущая, как холод проникает сквозь волосы, — у меня часто бывают подобные срывы.       — Не знала, что ты такая нервная.       — Ага… — это прозвучало как окончание темы.       Дальше последовали привычные монологи Тей о прошлой смене, о том, как пьяные мужики решили подебоширить и пришлось подключать повара для выгона. Дейл слушала в пол уха, не в силах отделаться от навязчивой мысли: нравится ли подруге эта работа на самом деле? Она так часто и красочно жалуется, но при этом рассказывает всегда с таким эмоциональным накалом, в мельчайших подробностях, а глаза ее в эти моменты горят азартным огоньком. Жалуется, но никогда, ни разу не заикнулась об увольнении. Странная… как, впрочем, и все в этом нелепом мире.       После работы повара собрали для девушек вечерний перекус, для брюнетки положили побольше, многозначительно намекая забрать домой. Может, не хотят кормить завтра, пытаясь задобрить сегодня? А может, это просто жест жалости, которую Дейл читала в их взглядах. Но жалость была ей не нужна, она сама себя жалела с лихвой, часто представляя другую, лучшую жизнь и каждый раз с горькой обидой взирая на свое незавидное настоящее. Бедная, несчастная Дейл, брошенная на произвол судьбы. Этой мантрой она убаюкивала себя по ночам.       Домой девушка пришла уставшая как собака. Ноги гудели и ныли, а руки от воды и моющих средств превратились в сморщенные, красные сухофрукты. Даже перчатки не спасали. Сил на заготовленную тираду для родителей не было, хотя она мысленно повторяла ее весь день. Они должны были выслушать ее, должны были понять, до чего довели свою старшую дочь. Пусть сегодня живут, а завтра утром, на свежую голову, она выскажет им все, что о них думает. Она представила, как входит в их комнату, как начинает кричать, как срывает с них это одеяло равнодушия. Вот только, переступив порог квартиры, ее испуганные глаза сестры, сидевшей на кухне и радио, которое транслировало кантри, почти кощунственный фон для надвигающейся трагедии. Мамы и папы не было. Второй день подряд. И в тишине квартиры повис невысказанный, но страшный вопрос: а вернутся ли они вообще когда-нибудь? Слезы, навернувшиеся на ресницы Рой, казались единственными живыми и настоящими вещами в этой внезапно осиротевшей квартире. Они катились по бледным щекам, оставляя мокрые дорожки. Этот тихий, прерывивый плач разрывал тишину куда сильнее, чем любой крик.       — Дейл? Где ты была? Где мама и папа? — голосок Торф дрожал и срывался на высоких нотах, в которых читался животный, детский страх.       Сердце Дейл сжалось в комок ледяной боли. Она застыла на пороге, чувствуя, как почва уходит из-под ног, а все ее планы, вся ее злость и приготовленные упреки рассыпаются в прах перед этим немым вопросом в глазах ребенка. Что она может ответить? Что их бросили? Что они, возможно, лежат где-то под грудами мусора? Эти мысли были слишком чудовищны, чтобы произносить их вслух.       — Рой… — собственный голос прозвучал хрипло и неуверенно, словно принадлежал не ей, а кому-то другому. Брюнетка сделала шаг вперед, движения были скованными, будто суставы налились свинцом. — я была на работе, а мама и папа… не знаю… Ты голодная? Поешь, у меня с собой есть картошка…       Это было все, что она могла предложить. Еда как жалкая замена безопасности. На негнущихся, ватных ногах Дейл подошла к столу, заваленному старой газетой и парой грязных кружек. Она протянула пакет с остывшей картошкой, пальцы дрожали. Рой машинально взяла его, но не заглянула внутрь, а лишь прижала к груди, стараясь успокоиться.       Острая, тошнотворная паника подкатила к горлу, затопив собой и усталость, и привычный негатив, и злость. Девушка чувствовала, как стены квартиры начинают медленно сжиматься, превращаясь в коморку. Воздух стал густым и тяжелым, им было трудно дышать. Что же теперь делать? Этот вопрос бился в висках с молоточной частотой, не находя выхода. Все в ее жизни, и без того шаткое, теперь рухнуло окончательно, превратившись в хаос. Она была всего лишь подростком, измотанной, озлобленной девчонкой, а не взрослой, способной нести такую ношу. Когда же все это кончится? Когда мир вернется на свои круги, какими бы убогими они ни были? Дейл посмотрела на Рой, которая, всхлипывая, наконец развернула пакет и медленно, без аппетита, взяла ломтик картошки. Маленькие пальчики оставляли на нем влажные следы. И в этот момент Дейл с ужасом осознала, что кроме нее у этой девочки сейчас никого нет. И что тишина, о которой она так мечтала, теперь обрела вкус одиночества и страха. И это было в тысячу раз хуже.       — Они ведь придут?       — Должны… Я сегодня ходила к отцу на точку, многих продавцов нету, должны вернуться скоро.

***

— Да заткнись ты уже! Достала!       Собственный крик, хриплый и сорванный, прозвучал для нее же самой оглушительно. Словно где то внутри лопнула натянутая струна, и все вокруг заполнил оглушительный звон. Сразу за криком прозвучал звонкий хлопок. Дейл не планировала этого, но и не пожалела, ее ладонь сама взлетела и со всей силы припечаталась к щеке сестры. Все. Нервы, сдерживаемые все эти три недели отчаяния и страха, окончательно сдали. Девушка ощутила дикое, всепоглощающее желание разрыдаться, рыдать взахлеб, как ребенок, уткнувшись лицом в чье нибудь плечо. Но Дейл была старшей. На ней висел этот груз, эта ответственность за их с Рой существование. Она не Атлант, держащий небосвод, она всего лишь ребенок, но этот факт все вокруг, включая ее саму, упорно игнорировали. Один только вид младшей сестры, вечно испуганные, непонимающие глаза, выводил Дейл из себя, заставляя кровь буквально кипеть в жилах. Эта дрянь была абсолютно бесполезна в реальном мире! Куда смотрели родители, выращивая не человека, а комнатный цветок! Она не могла даже нормально вымыть тарелку, не разбив ее.       Решение проблем после исчезновения родителей Дейл приняла с холодной, безысходной ясностью. Она устроила Рой на полставки к Тей, а сама нашла другую работу, в баре, где платили больше, но за ночные смены. Вместе их заработка наверное должно было хватить на коммуналку. Она даже договорилась, чтобы сестру кормили бесплатно во время ее смен. Но Рой оказалась последней неумехой. За две недели она умудрилась помутить всех работников, разбила добрую половину посуды и каждый день заливалась горючими слезами и на работе и дома. Сначала Дейл пыталась говорить с ней, неловко подбирая слова утешения и объяснения. Потом ей просто сообщили, что в услугах Рой больше не нуждаются. Она была неспособна даже молча мыть посуду. Другие заведения ребенка не брали. Дейл бесилась от собственного бессилия. Отдать сестру куда то на сторону, в открытое место, она не могла, кражи детей с улиц в последнее время участились. Пришлось работать на износ. Ночью в баре, потом на полдня у Тей. В остальное время ее тело и разум умоляли о сне. Но дома ее ждала вечно заплаканная сестра, которой, казалось, было абсолютно наплевать на то, как вымотана старшая, на ее покрасневшие от недосыпа глаза.       И вот сейчас, едва переступив порог и наткнувшись на новый шквал вопросов о родителях, Дейл сорвалась. Пощечина прозвучала как выстрел. Девочка моментально замолчала, а брюнетка, глядя на нее, не знала, радоваться этой тишине или готовиться к новой истерике. Жалости не было. Разве она много просила? Если ты бесполезна, то хотя бы сиди и молчи. Ей было плевать, обидится ли Рой, возненавидит ли ее. Если возненавидит, значит, она просто дура. Дейл всего на два года старше. Она прекрасно помнила себя в одиннадцать лет. Рой не имела права вести себя как несмышленый пятилетний ребенок.       — Да где они, по-твоему?! Я тебе тысячу раз говорила — не знаю! Не знаю! А знаю я, что за свет платить нечем! Слышишь?! Нас отключат! Если не хочешь жить в темноте и без отопления, то дай мне чуть чуть поспать перед работой!       Девушка кричала, сжимая сестру за плечи так, что, казалось, останутся синяки, и трясла ее. По лицу Рой снова потекли слезы, но на этот раз беззвучно, в горестном, беспомощном потоке. Все ее тело мелко дрожало, а руки слабо упирались в Дейл, пытаясь отцепить эти железные пальцы. Заметив это, старшая Торфи с силой оттолкнула ее от себя. Все, хватит. Дейл больше не может. Это было безумие. Она устала до такой степени, что мечтала лишь о том, чтобы уснуть и никогда не просыпаться. Самое горькое было в том, что даже этих нечеловеческих усилий могло не хватить. Что все было зря, и придется искать какой то другой, еще более отчаянный выход. Она захлопнула за собой дверь в спальню родителей. Нервы начали сдавать раньше, и спать в одной комнате с Рой стало невыносимо. Единственным сомнительным плюсом их исчезновения стала эта свободная комната.       Спать по пять часов в сутки было пыткой. Голова раскалывалась, а после дневного срыва боль стала просто невыносимой. Вставать не хотелось категорически, но нужно было. Дейл даже не переоделась. Она рухнула на чужую кровать в уличной одежде, в грязных ботинках. Сейчас несколько минут забытья были дороже любого комфорта.       Выходя из квартиры, Дейл бросила короткий взгляд на сестру. Та сидела, сгорбившись, в их общей комнате. Щека припухла и горела ярким розовым пятном. Девочка даже не подняла головы, чтобы попрощаться со старшей. Она просто сидела, уткнувшись в свою дурацкую энциклопедию. «Демонстративно обижается», с презрением подумала Дейл.       Ночь была прохладной. Привычные проходы, обычно пустующие, сегодня были на удивление оживленными. На девочку мало кто обращал внимание, и она, ссутулившись, ловко обходила встречных взрослых. Почти всех. Впереди, прямо перед выходом на нужную улицу, стоял мужчина. Он был одет слишком дорого для этого района. Его одежда, даже со спины, сидела безупречно. Он был занят разговором по миниатюрной гарнитуре и, казалось, не замечал ничего вокруг. Дейл могла бы просто протиснуться мимо, ее худое тело позволяло это сделать. Но ее взгляд упал на кошелек. Тот самым наглым образом торчал из широкого кармана его дорогой накидки, словно красная тряпка для быка. Коммуналка, еда для Рой… Мысли пронеслись вихрем. Он богатый, он даже не заметит. Это шанс. Один единственный. Она сейчас возьмет кошелек, и до бара рукой подать.       Сделав глубокий, но беззвучный вдох, она дрожащими от адреналина пальцами вытащила чужую собственность. Реакции не последовало. Ловким, отработанным в мелких кражах в прошлые годы движением, Дейл закинула толстый кошелек в рукав своего лонгслива и начала обходить мужчину. Ладони стали влажными от волнения, а на лице появилась нервная, нерешительная улыбка. У нее получилось.       Но стоило ей сделать всего один шаг на освещенную неоном улицу еды, как в спину ей уперлось что то острое и холодное. Любой, кто вырос в гетто, с пеленок знал этот холод. Нож. Дейл замерла на месте. Она не слышала ни единого шага за спиной, хотя на адреналине все ее чувства должны были обостриться. Руку, в которой покоились чужие деньги дернули с силой, выворачивая и чуть ли не ломая. Кошелек, который прекратили держать выпал. Дейл взвыла от боли и была готова упасть на колени, начать слезно умолять о пощаде. Но ее оппонент не был настроен на разговоры. Последнее, что успела осознать брюнетка, это резкая, тупая боль, разлившаяся у нее в затылке. И только после этого лезвие ножа наконец убрали от ее лопаток. Мир поглотила темнота.