Во всех воплощениях себя

      Очнулась Дейл сидя на деревянном стуле, со связанными за спиной руками. Сознание возвращалось медленно и нехотя, пробиваясь сквозь густой туман. Глаза, застилаемые липкой пеленой боли, безуспешно пытались привыкнуть к абсолютной, гнетущей темноте, различая лишь уродливые и зыбкие силуэты непонятного помещения. Воздух вокруг был тяжелым и спертым, пахнущим пылью, затхлостью и чем то сладковато кислым, отдающим гнилью.       Голова раскалывалась на тысячи осколков, каждый удар пульса в висках отзывался огненной вспышкой где-то глубоко внутри черепа. Кожа на голове болезненно стягивалась, а затылок неприятно и навязчиво ныл, что даже дураку было понятно, его пробила рваная рана. Кровь в которой уже подсушилась и зачерствела, мерзко натягивая и сдавливая воспаленные края раны. Плечо тоже ныло, вывернутое неестественным образом. От перелома, вроде, должно пухнуть, а сейчас руки ощущались как обычно, если не считать тупой, выкручивающей боли в суставе.       Торф попыталась пошевелиться, и в тот же миг из угла, из той самой непроглядной тьмы, откуда тянуло ледяным сквозняком, послышался звук. Негромкий, но от него сердце на мгновение остановилось. Это было медленное, влажное шарканье. Затем чей то тяжелый, прерывистый вздох. И наконец, тихий, похожий на скрежет по стеклу, шепот, который произнес всего одно слово:       — Проснулась…       В горле у Дейл тут же встал холодный, непроглотимый ком, а по спине побежали мурашки леденящего ужаса. Брюнетка точно не планировала оказываться в подобной ситуации, так почему все сложилось именно так? Всю жизнь осторожничала с людьми, зная, какая атмосфера вокруг твориться и одно неверное решение с кражей приводит к похищению? Сейчас кто то был здесь, в этой кромешной тьме, и наблюдал за ней. И этот кто то дышал совсем рядом. Девушка дернулась, стул под ней неприятно проскреб ножками по бетонному полу. Попытка отодвинуться или избежать приближения незнакомца не увенчалась успехом. Вот кто за руку потянул своровать? Ситуация была пугающей до жути, а полное непонимание, как можно выбраться и вернуться домой, паника сжимала горло.       Внезапно теплая, шершавая, как наждачка, рука прикоснулась к щеке, и Дейл содрогнулась от омерзительной ласки. Она инстинктивно рванулась назад, выгибая шею до хруста, стараясь уйти от этого прикосновения, пахнущего потом, землей и чем-то металлическим. Это педофил, маньяк, убийца? Что он сделает с ней? Мысль о скорой, мучительной смерти пронзила мозг белым светом. Ладонь, игнорируя сопротивление, все же настигла лица, приковав к неподвижности. Легонько, почти игриво похлопывая, она со звонким, влажным шлепком принялась раскачивать темноволосую голову туда-сюда. Было не больно, но на отчаянном адреналине и всепоглощающем страхе мозг придумывал фантомную боль, острую и жгучую, будто от удара хлыстом. А еще этот звук: шлепки были до жути громкими в гробовой тишине, они разносились по каменному помещению, ударяясь о голые бетонные стены и возвращаясь оглушительным, многоголосым эхом, которое впивалось в барабанные перепонки и сверлило мозг.       — Тебя родители не учили, что брать без спроса плохо? — прозвучал в темноте мужской голос. Он был хриплым и глухим, будто пропущенным через гравий.       — Учили… — выдохнула Дейл, и ее собственный голос показался ей чужим, сорванным.       Пока что лучше отвечать, играть по чужим правилам, притвориться сломленной, так шансы выбраться были хоть каплю выше. Но тело Дейл не слушалось, дрожа крупной, предательской дрожью. Каждый новый шлепок по щеке, каждый гулкий щелчок отзывался в раскалывающейся голове новым взрывом боли. Громкость, эхо, тяжелый запах гнили, все это давило на черепную коробку, сжимая ее в тисках.       Внезапно пощечины прекратились. В темноте что-то звякнуло, металл о металл. И тут холодное, острое лезвие медленно, почти нежно провело по щеке, оставляя за собой тонкую, горящую линию. Капля крови, теплая и соленая, скатилась к углу рта.       — Учили… — голос во мраке стал слишком приторным, ядовитым. — А вот и нет! Не доучили! Не объяснили, какое наказание бывает за воровство.       Лезвие снова замерло у кожи, на этот раз под скулой. Дейл застыла, боясь дышать, вся превратившись в один сплошной, ноющий комок страха. Она не видела лица похетителя, но всем нутром чувствовала его улыбку: широкую, довольную, безумную. Паника девушки чувствовалась на осязаемом уровне. Зрачки, сузившись, бегали по пространству, не в силах сфокусироваться или рассмотреть что-то в непроглядной черноте.       — Вот только знаешь, — мужчина наклонился к лицу и Торф, не ожидавшая этого дернулась. Из чужого рта воняло, хотелось зажать нос и пару раз проморгаться, чтоб глаза не слезились от тошнотворного запаха. Хотелось наконец сбежать, но страх, цепляясь за ребра, заставлял сидеть не дергаясь. Возможности покинуть место не было, — воров наказывают лишь когда ловят. А тебе почти удалось украсть незаметно. Знаешь, не засунь я руки в карманы, не заметил бы!       С каждым новым словом лезвие сильнее надавливало на натянутую кожу скулы и только на последних, Дейл осознала, что оно направленно тупой стороной, просто причиняя боль, не прорезая. А лицо приближалось все ближе, чуть ли не соприкасаясь носами. Да, брюнетка попала к сумасшедшему маньяку, сомнений не осталось. Он поехавший и не даст отсрочку на возраст.       — Где же ты этому научилась, тебя нет ни в одной банде и группировке?       — Я не знаю, просто так вышло… — слова сорвались с губ Дейл слабым, беспомощным выдохом. Она сама поняла, насколько жалко и неубедительно они прозвучали.       — Что значит просто вышло?!        Реакция последовала мгновенно, как щелчок. Мужчина разозлился, вскрикнув от такого расплывчатого ответа. Его голос взорвался, превратившись в оглушительный, животный рев, от которого содрогнулся затхлый воздух подвала. Звук ударил по барабанным перепонкам Дейл с физической силой, заставив ее инстинктивно дернуться и вжать голову в плечи, вызывая новый приступ тупой боли в затылке. Эхо, заметалось по бетонным стенам, отражаясь и умножаясь, наполняя пространство грохотом, сравнимым со взрывом. Он резко выпрямился во весь свой рост, его силуэт на мгновение заслонил и без того скудный свет, превратившись в угрожающую тень. Лезвие, только что давившее на кожу, исчезло, и Дейл успела сделать один короткий, судорожный вдох. Но передышка длилась меньше секунды. Мир взорвался болью. Его кулак со всей силой врезался в живот, чуть ниже солнечного сплетения. Воздух с сиплым, клокочущим звуком вырвался из легких Торф, не успев дойти до голосовых связок. Острая, спазмирующая волна накатила изнутри, заставив тело согнуться пополам, насколько позволяли веревки. Темнота перед глазами сгустилась, поплыла багровыми и черными пятнами. В ушах зазвенело, заглушая на мгновение все другие звуки. Дейл не смогла даже крикнуть. Лишь беззвучно, по-рыбьи, ловила ртом липкий, спертый воздух, пока слезы непроизвольно текли по щекам, смешиваясь с кровью.       И тут, сквозь приступ тошноты и головокружения, сквозь пронзающую боль, до девушки донеслись его слова, произнесенные уже не с яростью, а с каким-то болезненным, почти одержимым восхищением. Он снова наклонился к Дейл, и его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло ее ухо.       — Ты что несешь?! Воровать незаметно — это искусство! — он говорил шипящим, страстным шепотом. Пальцы впились в ее подбородок, грубо приподняв голову, заставляя смотреть в ту сторону, где в мраке угадывались лишь очертания безумного лица. — Это танец на лезвии, деточка! А ты… — его голос дрогнул, в нем послышались нотки какой-то извращенной нежности, — Да у тебя талант! Прирожденный дар! Чутье! Ты скользнула, как тень, легче пуха… Я видел! Я наблюдал! А ты… ты относишься к этому дару как к чему-то грязному, случайному! «Просто вышло»… — он с отвращением выплюнул эти слова, и пальцы сжали челюсть так больно, что ей показалось, хрустнут кости. — Это кощунство. Плевок в лицо самому искусству.       — Я не, кха, хотела у вас красть, простите пожалуйста, кх-кха… — говорить было невыносимо трудно. Каждое слово, вырываясь наружу, разрывало огнем спазмированную диафрагму. Воздух свистел в легких, а взгляд плыл, застилаемый черными и багровыми пятнами от шокирующей боли в животе. Весь мир сузился до этой боли, до затхлого запаха и до безумного лица в полумраке.       — Нет, не ври! — истерично, на грани визга, крикнул мужчина. От этой внезапной громкости, ударившей, как физическая пощечина, у Дейл в ушах что-то звонко лопнуло, и звуки мира приглушились, утонув в высокочастотном писке. Боль в перепонках была острой и точной, — Ты как раз таки этого и хотела! На что тебе нужны деньги?       Он не просто ждал ответа. Он впивался в нее взглядом, который она наконец-то начала различать в сгущающемся мраке, два горящих, ядовито желтых пятна, полные одержимости и нездорового, лихорадочного интереса. Его дыхание, прерывистое и хриплое, участилось, выдавая нетерпеливое, голодное предвкушение.       — Н-на… на лекарство… — выдохнула брюнетка, чувствуя, как по спине, под тканью одежды, струится ледяной, липкий пот. Ложь родилась сама собой, инстинктивно и даже машинально, как последняя жалкая попытка расчувствоваться, призванной отгородить ее от надвигающегося кошмара. — Бабушке… у нее… сердце…       В темноте наступила тишина. Гнетущая, густая, длившаяся целую вечность. Только капли чего-то влажного мерно стучали где-то в углу, отсчитывая секунды до новой бури. Мужчина замер, его силуэт стал неподвижным. Пальцы, все еще сжимавшие нож, пошевелились, и металл тускло блеснул, поймав единственный луч света, пробивавшийся Бог знает откуда.       И тут он рассмеялся. Тихим, ласковым, леденящим душу смешком, от которого кровь в жилах превращалась в лед.       — Лекарство… — прошептал он с сладким, ядовитым умилением, смакуя слова. — Какая заботливая девочка. Врешь, конечно. Скверно, по-детски. Но красиво.       Он сделал шаг вперед, и теперь Дейл могла разглядеть очертания его лица. Впалые щеки, резкие скулы, рот, растянутый в неестественной, блаженной улыбке, а самое главное безумно яркие желтые глаза, которые бегали по лицу девушки, не останавливаясь.       — Знаешь, какое наказание полагается для талантливых лгуний? — его голос снова стал тихим и доверительным, будто он делился сокровенной тайной. Он поднес лезвие к ее губам. Холодная сталь коснулась дрожащей кожи. — Им… отстригают язычок. Аккуратно, у самого корня. Чтобы этот лживый, вертлявый кусок мяса не мешал им совершенствоваться в своем искусстве. Чтобы они учились слушать. По-настоящему слышать. Слышишь?       Он провел острием по ее нижней губе, неглубоко, но достаточно, чтобы Дейл почувствовала, как по подбородку потекла новая, теплая и соленая струйка крови. Ужас парализовал Дейл сильнее любых пут, сковав каждый мускул, каждое нервное окончание. Мысль «Неужели он реально отрежет язык?» пронеслась в мозгу ослепительной, панической вспышкой. Брюнетка не могла пошевелиться, не могла издать ни звука. Она могла только смотреть в эти горящие, безумные глаза в двух шагах от нее и слушать мерзкий, назойливый, как погребальный колокол, стук капель в темноте, отсчитывающих ее последние секунды надежды.       — А теперь говори правду — оружие снова было убрано от лица, оставив на губах ледяное, жгущее воспоминание. О боли Дейл старалась не думать.       — Не хватало на коммуналку и нормальную еду, — выплюнула она слова, признавая поражение, чувствуя, как горький привкус безысходности наполняет ее рот.       Тишина повисла снова, но на сей раз она была иной. Тягучей, разборчивой. Казалось, он взвешивал каждое слово на незримых весах, оценивая их состав, искренность, вес. Его пальцы, все еще сжимавшие нож, расслабились. Лезвие, блеснув в тусклом свете, исчезло в складках одежды.       — Голод и тепло… — наконец произнес он, и в его голосе не было ни ярости, ни насмешки. Теперь он звучал задумчиво, почти философски. — Голод — это оправдание. Древнее, как мир. Примитивное. Но… честное. Чтож, все начинают с этого.       Он медленно прошелся перед ней, его шаги отдавались глухими эхом по бетонному полу. Он был не просто маньяком, он настоящий психопат, играющий или реально верящий, что сейчас походил на ценителя, критика, разочарованного учителя.       — Но ты не поняла самого главного, девочка, — он остановился, и его горящий взгляд снова впился в нее. — Голод заставляет брать. Талант позволяет брать, не спрашивая. Ты использовала дар, данный тебе свыше, для чего? Для жалких грошей? Для куска хлеба? — Он покачал головой с искренним, почти болезненным разочарованием. — Ты не преступница. Ты — кощунница.       Он снова приблизился, и на его лицо вернулась та же одержимость, но теперь смешанная с решимостью.       — Меня не интересуют твои голодные сказки. Меня интересует твой потенциал. Тот блеск, что я увидел в тебе на улице. Тот изящный, почти незаметный тычок в карман. Искусство требует жертв, деточка. И дисциплины.       Его рука снова появилась в поле зрения. Но теперь в ней был не нож, а какой-то маленький, темный предмет.       — И первый урок… — он протянул руку к ее лицу. Дейл инстинктивно отпрянула, ожидая новой боли. —… заключается в том, чтобы отделить зерна от плевел. Желание — от потребности.       Холодный металл коснулся ее виска. Это был не нож. Это было лезвие канцелярского ножа, тонкое и точное.       — Мы начнем с малого. С твоей прекрасной, но лживой внешности. Ты украла не только кошелек. Ты украла доверие, притворяясь невинной. За это нужно заплатить.       Лезвие канцелярского ножа прижалось к ее виску холодным пятнышком, обещающим боль. Дейл замерла, став одним большим напряженным нервом. Дыхание застряло в горле. Она ждала жгучего разреза, крови, нового витка боли.       Но он лишь провел острием по линии ее брови, едва касаясь кожи. Сухой, шелестящий звук. Небольшие темные волоски упала ей на колени.       — Видишь? — его голос прозвучал почти ласково. — Ложь должна быть сбрита. Как щетина. Ты пряталась за этой… миловидностью. Думала, тебя спасут красивые глаза и аккуратные бровки? — Он коротко, беззвучно рассмеялся. — Здесь красиво только одно — чистота исполнения. Точность. Ничего лишнего.       Он перевел лезвие к ее губам. Дейл невольно сжала их, ожидая, что он сейчас разрежет их, как обещал.       — Расслабься, — прошептал он, — Язык я у тебя пока оставлю. Он еще пригодится. Для криков. Или для молитв. Смотря как пойдут дела.       Лезвие скользнуло вниз, к подбородку, оставляя на коже мурашки и тонкую, горящую полоску пореза предупреждения.       — Второй урок, — продолжил он, отступая на шаг и оценивая свою работу взглядом голодного художника. — Терпение. Ты действовала импульсивно. Слишком быстро. Настоящая кража — это медитация. Ты должна слиться с толпой, стать частью пейзажа. А ты… ты металась, как перепуганная птичка.       Он сунул руку в карман и достал же собственный бумажник. Подержал его в руке, словно взвешивая.       — Ты думаешь, я оставлю это себе? — он снова усмехнулся, видя, как ее взгляд прилип к клочку кожи. — Нет. Это твое. Твоя награда. Твой позор. И твоя приманка.       Он швырнул бумажник ей на колени, прямо на темные волоски с ее брови.       — Мы сыграем в игру, деточка. Я дам тебе возможность показать себя, работая на меня. И если ты снова будешь действовать как дилетантка… — он сделал паузу, давая ей осознать — …я найду тебя. И на этот раз мы займемся… ваянием. Твои кости — прекрасный материал. Из них можно вырезать что-то настоящее. Что-то вечное.       Мужчина повернулся и сделал шаг в сторону, его силуэт растворился в глубокой тени у стены. Послышался щелчок, и внезапно вкрученная в патрон посреди потолка голая лампочка залила помещение ядовитым желтым светом. Глаза Дейл резануло даже сквозь сомкнутые веки; она зажмурилась, слезы непроизвольной боли выступили на ресницах. Когда зрение немного привыкло, она увидела то, о чем догадывалась, сырой бетонный подвал. Стены были заставлены одинаковыми металлическими стеллажами, заставленными странными предметами: аккуратно свернутыми проводами, банками с непонятной жидкостью, старыми фотоаппаратами. Но самым жутким был металлический стол, стоящий в метре от ее стула. Холодный, блестящий, с желобками и ремнями, точь-в-точь как операционные столы, которые она видела в учебниках по биологии. Мужчина, насвистывая какую-то легкомысленную, оттого еще более зловещую мелодию, прошелся по центру комнаты, давая ей время осмотреться и рассмотреть его самого. Теперь, при свете, он казался почти обычным. Лет тридцати, ухоженный, с лицом, которое на улице не привлекло бы внимания. Лишь длинные, вьющиеся до плеч волосы и горящая одержимостью в глубине спокойных глаз выдавали в нем нечто иное. И его одежда дорогой, но не кричащий костюм, тот самый, в котором она и разглядела легкую добычу, не подозревая, что это униформа сумасшедшего.       Он оказался у нее за спиной так же бесшумно, как и двигался. Остро пахнущий металлом нож блеснул, и веревки, впившиеся в ее запястья, с хлюпающим звуком рассеклись, освобождая стертые в кровь запястья. Стало непривычно легко. Адреналин, державший ее на плаву, начал отступать, все еще приглушая боль, но даруя дикую усталость.       — Меня зовут Ален Жерон, но ты и так наверняка знаешь, — сказал он, выходя перед ней. Поймав ее пустой, ничего не понимающий взгляд, он театрально приподнял брови. — Серьезно? Ты из какой канавы вылезла? Не хочу хвастаться, но я глава воровского отряда банды Бетбум! А ты у нас кто?       Услышав название Бетбум, Дейл похолодела изнутри. Это были не просто воры. Это были легенды подполья, наемные убийцы и похитители, о которых ходили шепотом самые жуткие слухи. Их не могла взять даже Адская Гвардия. И вот она, по собственной глупости, сунула руку в карман к одному из их главарей. Да Дейл убьют и глазом не моргнут! Мысль о побеге, еще секунду назад такая ясная и желанная, испарилась, сменилась леденящим ужасом. Эти люди найдут везде. И не только ее, но и вообще всех, с кем Дейл имела честь перекинуться парой слов.       — Меня зовут Дейл Торф… — прошептала она, и голос ее прозвучал хрипло и чуждо.       — Хм… Не знаю такую. Да и имя скучное, — с легкой брезгливостью констатировал Ален. Он положил свои тяжелые, теплые ладони ей на плечи, склонившись так близко, что его губы почти касались уха. Его вес заставлял ее вжиматься в спинку стула. — Отныне тебя будут звать… Ди! Коротко и звучно. Так вот, Ди, — он похлопал девушку по плечам, и эти дружелюбные жесты были страшнее любой угрозы, — ты теперь с нами. Поздравляю! Добро пожаловать в семью.       Ладони пару раз похлопали по плечам, надавливая всем весом, заставляя брюнетку сгорбиться, врезаясь позвоночником в спинку. Ален выпрямился, разминая пальцы, и его взгляд стал деловым.       — Теперь, малышка Ди, ты будешь воровать только то, что твоей бедной головке даже в страшном сне не привидится. Не кошельки нищих. Не бижутерию из витрин. Ты будешь приносить мне шедевры! Бесценные реликвии, секретные чертежи, ключи от неприступных сейфов. Ты станешь моими руками, моей тенью, моим самым изящным инструментом.       Он снова наклонился, и его дыхание, пахнущее гнилью, обожгло ее щеку.       — А взамен… ты получишь крышу, о которой уличные крысы могут только мечтать. Не просто крышу над головой, а неприкосновенность. И деньги, Ди. Столько денег, что ты забудешь, как пахнет голод и страх перед квартплатой. Ты будешь жить комфортно. До тех пор, пока будешь мне полезна.       Он отступил на шаг, широко раскинув руки, как бы представляя ей все это «великолепие» подвала.       — Это твой выбор. Вернее, его иллюзия. Ты можешь отказаться, конечно. — Его улыбка стала ледяной. — И мы сразу перейдем к уроку по анатомии. Кости, как я уже говорил, материал очень интересный.       — Я буду работать, — прохрипела Дейл.       — Отлично. Значит, договорились, — Ален Жерон хлопнул в ладоши, и звук эхом отозвался в бетонных стенах, — в кошельке найдешь адрес врача, сходи, залатай головку.       И мужчина вышел, оставляя после себя металлическую, сваренную из разных листов, дверь распахнутой настежь. Дейл сидела, все еще неподвижно, приходя в себя. В ушах стоял оглушительный звон, смешанный с эхом его последних слов. Бетбум. Это слово висело в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Вот надо было так попасть! Украсть у главаря воровского отряда самой могущественной банды в городе — это был не просто провал, это была самоубийственная лотерея, в которой она случайно выиграла джекпот собственного кошмара. Что же теперь делать? Переезжать? Куда? Найдут везде. Да, сейчас она выжила, отделалась парой синяков, вывихом и разбитой головой, но что будет дальше? Эта мысль была похожа на острый камень в желудке. Ее приняли в банду. Оценили ее жалкие, отчаянные навыки воровства и назвали это талантом? Да у нее сны под температурой в сорок градусов были реалистичнее и осмысленнее этой ситуации!       С невероятным усилием, цепляясь рассеянным сознанием за реальность, Дейл кое-как поднялась со стула. Голова закружилась с такой силой, что бетонный пол поплыл волнами под ногами. Мир накренился, равновесие отказало, и она с глухим стуком снова рухнула на стул, отчаянно ухватившись за его холодный край. Боль отдала в вывихнутое плечо, заставив девушку тихо простонать. Но отступать было некуда. Стиснув зубы, она снова поднялась, на этот раз опираясь всей тяжестью на металлический стол. Его холодная поверхность на мгновение притупила жар в ладонях. Дрожащими пальцами она достала из кармана тот самый, «чертов кошелек». Он был туго набит монетами, и ее внутренний нищий, привыкший считать каждую медяку, тут же про себя подсчитал: этого хватит на двухмесячную аренду ее каморки, а то и на три, если экономить. На секунду к горлу подкатил комок не то облегчения, не то стыда. А может, и все не так плохо? Работать на сильнейших, иметь крышу, жить в относительной безопасности, не думая каждый день о завтрашнем хлебе? Эти мысли, соблазнительные и гнилые, как червивое яблоко, попытались на минуту поселиться в ее измученной голове, но она с яростью выбросила их вон. Нет. Никогда. Она не станет частью этой машины, не будет еще одним винтиком в механизме «Бетбум». Она не забыла холод лезвия на своей коже и безумие в глазах Алена Жерона.       Ковыляя, переставляя ноги с неестественной осторожностью, Дейл двинулась к выходу, держась за шершавые бетонные стены, дабы не рухнуть на пол. Каждый шаг отзывался эхом в раскалывающейся голове. Лестница, ведущая наверх, показалась ей неподъемной горой. Каждая ступенька давалась с боем, требовала невероятной концентрации. Добравшись до верха, она прислонилась к косяку двери, тяжело дыша. Нужно к врачу. Первым делом. Ее пальцы нащупали в кармане смятый листок, адрес, подписанный размашистым почерком «Элис Штиль». Он оказался до смешного, до зловеще близко, всего в соседней подворотне от выхода из этого ада. Девушка, почти падая, доплелась до нужной двери, неприметной, облупленной, без таблички. Она постучалась, сначала робко, потом сильнее. В ответ тишина. Решив, что терять уже нечего, она дернула ручку. Дверь с скрипом поддалась.       — КТО РАЗРЕШАЛ ЗАХОДИТЬ?!       Бешеный крик заставил Дейл отшатнуться, ударившись спиной о косяк. В глазах помутнело, поплыли черные пятна. Она такого приветствия точно не ожидала. И так измотанный организм, балансирующий на грани шока, сдался, ноги подкосились, сознание поплыло, готовое отключиться прямо здесь, на пороге. Кровь снова застучала в висках тяжелым, болезненным молотом. Сегодня Дейл точно помрет. Точно помрет. Не от руки маньяка, не в перестрелке, а от банального разрыва сосудов в мозгу от крика какого-то старика. Ирония судьбы казалась ей в тот момент особенно горькой.       — Помогите, пожалуйста… — выдохнула брюнетка, и это был жалкий, тонкий, почти детский писк, последний звук, который она была способна издать, цепляясь за последние крупицы сознания.       Из глубины белоснежного, до болезненности чистого коридора вышел старик. Он был невысок и прижилист, а его лицо, испещренное морщинами, выражало скорее раздражение, чем удивление. Он быстрым, оценивающим взглядом окинул Дейл с ног до головы. Как она сейчас выглядела? Ужасно? Отвратно? Видимо, настолько плохо, что его профессиональное равнодушие дало трещину. Врач ахнул, пробормотал что-то нечленораздельное под нос, а затем, не церемонясь, схватил девушку за руку выше локтя и, почти не обращая внимания на ее полуобморочное состояние, потащил внутрь. Ноги волочились по полу, голова безвольно болталась.       Очнулась Дейл от того, что ее лицом вдавили в холодную кожаную подушку какого-то стола. Операционного. Приятный химический запах антисептика щекотал ноздри. Над головой что-то происходило, слышался металлический лязг, шуршание, чувствовались легкие прикосновения, но боли не было. Вообще. Тело было тяжелым, непослушным, парализованным странным, отстраненным спокойствием. Она смогла пошевелить лишь пальцами, дотрагиваясь до бусин на руке, беспомощно лежавшей вдоль тела, и на этом физические возможности исчерпались. Это было странное, почти мистическое ощущение быть полностью сознающей, но запертой в собственном недвижимом теле, как в саркофаге.       — ОЧНУЛАСЬ? НЕ ДВИГАЙСЯ, Я ТЕБЕ ГОЛОВУ ЗАШИВАЮ!       Скрипучий голос обрушился на нее не криком, а оглушительным грохотом, будто кто-то ударил в медный таз прямо у ее уха. Но странное дело, боли, той самой, что разрывала барабанные перепонки еще пару часов назад, не последовало. Лишь глухой, давящий гул, словно голову засунули в аквариум. Дейл замерла, уткнувшись лицом в прохладную кожаную подушку операционного стола. Все тело было тяжелым, ватным, парализованным, то ли от усталости, то ли от препаратов, которые старик успел вколоть, пока она была в отключке. Торф чувствовала лишь легкое, почти призрачное потягивание в районе затылка, движение иглы сквозь плоть, но без малейшей боли, лишь отдаленное осознание процесса. Игрушки, что сшивала мама тоже это чувствовали?       Долго шаманить врачу над ее головой не пришлось. То ли рана была небольшой, то ли Дейл очнулась уже под конец процедуры. Врач тем временем перешел к остальным повреждениям. Его крик, прозвучавший как приказ, заставил брюнетку инстинктивно подняться и сесть. Он принялся заклеивать царапины на лице широкими, грубыми пластырями, местами капая жгучую холодную каплю медицинского клея, от которой она вздрагивала. Голову он туго обмотал несколькими слоями бинтов, и это давление на свежую рану наконец-то пробилось сквозь пелену анестезии тупой, ноющей болью.       — ЭТО ВСЕ? — рявкнул он, отступая на шаг и оценивая свою работу.       — Дядь, а можно чуть тише, — тихо, почти плача, попросила Дейл, сжимая виски пальцами. Голова начинала раскалываться с новой силой, боль возвращалась, пульсируя в такт сердцебиению. — Голова начинает снова болеть… И еще правая рука сильно болит.       — КАКОЙ Я ТЕБЕ ДЯДЯ? Я ВООБЩЕ-ТО ДАМА!       Девушка на секунду смутилась, ее затуманенный взгляд скользнул по фигуре врача. Коренастой, угловатой, с идеально лысой головой и лицом, испещренным морщинами и септумом. Ничего женственного в ней не было. А потом та с силой схватила Дейл за больную руку, и боль, острая и безжалостная, пронзила все тело, вытеснив все остальные мысли. Белые, искрящиеся пятна поплыли перед глазами. Сомнений не оставалось, если это и была дама, то мир окончательно и бесповоротно сошел с ума. Рукопожатное вправленине вывиха заняло несколько секунд, показавшихся Дейл вечностью. Хруст, короткая, ослепляющая вспышка агонии, и она закричала не своим, хриплым, сорванным голосом, который перекрыл даже рев «дамы».       — ВСЕ, ЛЕЧЕНИЕ ОКОНЧЕНО! — огрызнулась та, отшвырнув ее руку. — ДЕРЖИ ЕЩЕ ОБЕЗБОЛИВАЮЩЕЕ И ПЕЙ ДВА РАЗА В ДЕНЬ, А ТЕПЕРЬ СКОРЕЕ ПЛАТИ!       В Дейл полетела маленькая картонная упаковка. Она поймала ее дрожащей левой рукой, все еще не в силах прийти в себя после жуткой боли. Счет, к удивлению, оказался более чем скромным. Отдав несколько монет, брюнетка, пошатываясь, выбралась на улицу и медленно, преодолевая каждую ступеньку, стала ковылять в сторону дома.       Район был мало знаком, и до убогой квартирки на отшибе было далеко. В целях безопасности Торф не стала сокращать путь через грязные, пахнущие затхлостью подворотни, а побрела через центральный квартал, надеясь выйти на Улицу Еды, откуда уже можно было добраться быстрее. На улице уже светало. Небо на востоке окрасилось в грязно-розовые и бледно-сиреневые тона. В это время она обычно заканчивала свою смену в баре, уставшая, но довольная хоть какими-то деньгами. А получилось… не очень. Вся сегодняшняя ночь выбила из колеи с такой силой, что земля уходила из-под ног. Брюнетка в жизни еще не испытывала такого всепоглощающего, животного страха. Все внутри сжималось в один тугой, болезненный комок. Ей хотелось добраться до дома, завалиться на свою жесткую кровать, натянуть на голову одеяло с затхлым запахом бедности и не шевелиться, затаившись в надежде, что все это просто очень долгий и очень страшный дурной сон.       И тут ее прорвало. Сначала по щекам скатились несколько крупных, горячих слезинок, упав на пыльную мостовую. Потом еще, и еще. В горле встал предательский ком, сдавив дыхание. Она уже не могла сдерживаться. Дейл шла по пустынному проспекту, опустив голову, и рыдала горько, безутешно, всхлипывая и размазывая грязь и слезы по лицу. Ее трясло от беззвучных рыданий. Вот бы все это оказалось просто жуткой шуткой. Или ночным кошмаром, от которого вот-вот проснешься в своей холодной, но такой желанной сейчас кровати.       Рой дома спала, свернувшись калачиком на кровати, плотно закутавшись в одеяло, но проснулась от хлопка входной двери, а следом от приглушенных, но отчаянных завываний. Девочка села в кровати, протирая сонные глаза, и, ничего не понимая, выглянула из комнаты.       Дейл сидела на пороге, прислонившись спиной к косяку. Вся голова сестры и часть лица были перемотаны белоснежными, кричаще-чистыми на фоне ее грязной одежды, бинтами. Плечи старшей судорожно вздрагивали, а из груди вырывались сдавленные, разбитые рыдания, от которых заходилось сердце. Младшая сестра никогда раньше не видела ее такой. Дейл всегда была отстраненной, холодной, не любила игр и часто говорила колкие, неприятные вещи. Она редко чем-то делилась, и уж точно никогда — тем, что творилось у нее в душе. А сегодня… сегодня Дейл была… другой. Разбитой. Похоже, домой вернулась не ее сестра.       — Дейл? — тихо, почти шепотом, позвала Рой, несмело ступая босыми ногами по холодному полу. — Что случилось? Ты… ты в порядке?       Девушка медленно подняла голову. Ее взгляд, затуманенный слезами, долго и бессмысленно скользил по лицу сестры, будто не узнавая его. Слезы продолжали течь ручьями, оставляя на перепачканном лице мокрые, чистые дорожки.       — Рой… — голос был хриплым, сорванным. — Иди сюда.       Она расставила руки, и этот жест приглашения, просьбы о близости был настолько несвойственен старшей сестре, что Рой на секунду замерла. Но потом, движимая любопытством и внезапной жалостью, она подошла и осторожно обняла Дейл.       — Прости меня, Рой… — прошептала Дейл, вжимаясь в объятия младшей сестры с такой отчаянной силой, будто та была ее единственным якорем в бушующем море. Ее тело снова затряслось от беззвучных рыданий. — Прости меня, пожалуйста…       За что же извиняется старшая? За вчерашние резкие слова и крик? За то, что ударила? Наверное, да. Ведь Рой не сделала ничего плохого, а на нее накричали. Сестра, наверное, очень пожалела об этом! Но Рой не держит зла. Она давно поняла, что старшая сестра просто… немного глупая. Она не понимает, как сильно ранит своими словами, как тяжело бывает Рой. Она просто не умеет быть другой.       — Ничего страшного, Дейл, — прошептала девочка, слегка вздрогнув, когда объятия сестры сжались еще сильнее, а рыдания стали громче и отчаяннее. — Я не обижаюсь, честно-често! Не расстраивайся так! Хочешь, я расскажу, что нового вчера узнала?       — Давай… — выдохнула Дейл, закрывая глаза и прижимаясь щекой к мягким волосам сестры.