Дом Хаммурапи

Солнце на закате медленно таяло, освещая алым цветом просторы пустыни. Прохладный ветерок поднимал полы легкое платья. Нестерпимый зной спал, и теперь природа отдыхала, медленно охлаждаясь. Золотом рассыпались вокруг дюны. В воздухе искрился спайс. Тихо покашливая, я не торопясь шла вперед. Горло опухло от жажды, язык присох к небу. Вода давно покинула мое тело, но я упрямо двигалась навстречу Эмиру, ожидающему меня далеко на юге от станции. Пустыня ласкала тело горячим, еще не остывшим под натиском ночи, дыханием, жадно высушивала меня до дна – я слушала ее речь, и она беззаветно отдавалась мне, шепча на ухо о тайнах Бездны. Из сна Рады Харконнен От криков стоящей передо мной женщины кружило голову. Тошнота и рябь в глазах мешали мне ясно мыслить. Тонкая нить пота скатилась по виску, оставляя за собой неприятный щекочущий след. Я резко вскинула руку вверх, приложив кончики пальцев к губам. Их жутко пекло от мелких укусов, которыми я себя, в особенно тяжелые дни, щедро одаривала. Движение далось мне не легко – я с трудом контролировала тело, ставшее тучным и тяжелым под давлением шквала ненависти, исходившей от наставницы. Протерев висок, я попыталась сглотнуть комок в горле – он мешал мне дышать. Кровь разносилась в теле все быстрее и быстрее; дрожь поднялась от копчика до груди. Судорогой свело ногу, и меня повело в сторону. Я не могла отвести взгляд от разъяренной женщины, не могла ответить ей криком в ответ – по сути, просто не имела на это права. Она подбиралась все ближе, по-звериному наклоняя корпус вперед. Ее плечи, ссутуленные и напряженные, были странно выгнуты, придавая ей устрашающий вид. Она смотрела на меня исподлобья, и, временами, то ли рычала, то ли шипела, как настоящее животное. Вонючая слюна выплескивалась у нее из рта, плевками падая на ее цветочный палантин. Марта – женщина, что воспитала меня за место матери, была мирной и сдержанной, но в минуты гнева превращалась в настоящую фурию. Ее лицо, старое и морщинистое, с блеклыми серыми глазами, еще хранило остатки той самой женской красоты, сводившей мужчин с ума. Ярко-рыжие волосы, почти что огненно-красные, ниспадали на ее дряблые плечи. Пожалуй, именно волосы были ее главным и единственным достоинством, которое она не утратила за свою долгую жизнь. Марта была образована, но глупа, и это подкупило главу Дома. Отец, сразу после смерти наложницы, моей почившей матери, стал искать няньку, и нашел ее в лице этой свирепой женщины. Марта многому меня научила: смиренно принимать беды судьбы, все горести жизни переносить в молчании, любить ближнего и далекого, проще говоря, она научила меня выживать в этом Доме. Но стоило мне вступить в пору цветения, обрести собственный голос и обзавестись достаточной смелостью, чтобы пресечь всевозможные издевательства с ее стороны, как она решила подавить меня криками и угрозами. Я стояла перед ней, беззащитная и разбитая, слушала сиплые вопли о моей бестактности по отношению к старшим и неспособности сопротивляться порочному зову грязного тела; и все эти крики, вся она и ее злость казались мне такими эфемерными, зыбучими. У меня кружилась голова, в глазах темнело и двоилась, а тело горело, горело, горело… Теплое томление разворачивалось в груди; нечто вибрировало у сердца, отдаваясь эхом в голове; чей-то тихий шепот опием растворялся во мне. “Скажи ей, скажи…”. Шепот становился все громче, навязчивее. Ему невозможно было сопротивляться, как невозможно сопротивляться потоку жизни, несущему тебя навстречу Судьбе. “Скажи ей заткнуться”. Голос стал хором, заговорил шумом роя ос. “СКАЖИ ЗАТКНУТЬСЯ ЖИВОТНОМУ!”. От крика зазвенело в ушах. И все разом стихло. Мой Голос затмил крик наставницы. - Закройсвойрот, - властно произнесла я, и животное подчинилось.