Сердце волка (18+)

Они их даже связали. Привязали каждого к дереву, скрутили бедных мальчишек, воющих от страха, измождённых ожиданием жуткой и неминуемой смерти от его зубов и когтей. Мати Луна, какая мерзость. Эти людишки не просто отвратительны: они не достойны даже его презрения. Сан устало опустил морду к земле, а потом вскинул огромную голову, прикрыл горящие мрачным огнём глаза и в тоске — чёрной, как кровь его врагов, столько раз оставлявшая на его морде сладостный след, — завыл. Жуткий звук окатил лес волной ужаса, казалось, всё замерло, прижалось к земле, слыша этот зов несчастной души, которая опять не сможет найти здесь своё успокоение. Они его снова предали — мерзкие люди. Снова обманули наивного волка, который надеялся на битву, а получил трёх несчастных умирающих от страха омежек, которых ему отдали без боя, смиренно, согласные их юными телами и душами выкупить свои мерзкие жизни. Твари. Люди — самые мерзкие твари на этой земле. О, Мати Луна, как ты их терпишь?

***

— Люди — наши друзья, — учил папа маленького Сана. — Издавна в наших землях люди и мы, перевёртыши, жили бок о бок и помогали друг другу. Люди разводили домашний скот и выращивали хлеб, шили одежду и писали интересные книги. А волки охраняли их общины, ухаживали за лесами, в которых люди могли охотиться, добывали отличные меха и варили настойки и отвары, которые помогали людям выздороветь. Там, за горами Синего ската, все иначе, люди боятся и ненавидят волков, враждуют с ними или поклоняются им как божествам — гонимые все тем же страхом. Но нам повезло: для нас они друзья и полноправные партнёры. И если людская община и волчья стая находят друг друга и живут мирно, то это самые сильные, богатые и счастливые племена. Иногда — хотя и редко — у человеческих омег рождаются волчата, и из них вырастают самые умные, хитрые и обаятельные волки. Они сохраняют возможность обращаться, а от папы-омеги обычно наследуют человеческую утончённую красоту и способность переживать более богатые чувства, и в то же время принимать более мудрые и взвешенные решения, так как мы, волки, сами по себе по большей части вспыльчивы и ревнивы, в нас течёт более горячая и нетерпеливая кровь. Поэтому мало кто из человеческих омежек способен вынести наш нрав. Но именно из полукровок получаются отличные вожаки стаи. Например, вот у нашего вожака Пак Джимина есть сын, Сонхва, твой друг. Его папа — человеческий омега, именно поэтому считается, что Сонхва будет идеальным вожаком! И Сан с ним соглашался: Сонхва уже тогда был лучшим во всём, быстрее всех соображал, схватывал на лету нелёгкую науку подсчёта доходов, умел договориться с любым и ответить достойно на любой вызов — хоть в показательном бою, хоть в охоте. Но, кроме этого, был и тонко и изысканно красив. Это, конечно, не было самым важным, а уж у альф так и вообще вызывало скорее насмешки: "Эй, куда нам вожак с таким красивым личиком, его человеческие омежки растащат на подарки" — но всё равно всем было приятно на него смотреть. Он был спокойным и уверенным в себе, этот Сонхва, но однажды Ким Хонджун, омежка на год их младше, вывел его тем, что стал перечить в игре и оспаривать право Сонхва распределить ребят на команды, и Пак так на него рыкнул, что все волчата — а было их в компании десять человек — легли на пузо и прикрыли уши лапами в ужасе перед гневом сильного альфы. Все. Кроме дерзкого Хонджуна, который только вздёрнул нос, развернулся к Сонхва хвостом и гордо ушёл, не собираясь подчиняться ему. Наверно, их страсть-вражда и началась тогда. Поэтому папа был прав, Сан ему верил. И в его племени было так же: их людская община исправно торговала со стаей, каждые три месяца были чудесные яркие ярмарки, где волчата, обратившись в голенастых и вихрастых мальчишек, вместе с человеческими ребятишками — бледненькими, тоненькими, более боязливыми и менее отчаянными — будь то альфы или омежки — бегали вокруг костров или катались на ледянках с большого холма за окраиной человеческой деревеньки. Они росли вместе. Они делили вместе голодные годы и старались помогать друг другу запасами и шкурами. Волчата не раз спасали заплутавших в лесу деревенских ребятишек, и ни один не боялся встретить в лесу волка: все знали, что поможет, обогреет, если совсем ослаб — на себе донесёт до деревни. Сан, став постарше, и сам пару раз спас нескольких ребят. Так он встретил своего омегу. Дону был человеком. Милым, белокурым, очень смелым. Худенький, тоненький, он единственный, кто не плакал среди заблудившихся в лесу четырёх человеческих омежек. Он отдал свою курточку младшему братишке и прижимал его к себе, устроившись на вынужденный привал у корней огромной сосны. Когда их нашёл Сан, они уже почти обессилели от рыданий, и только Дону держался и продолжал иногда хриплым голосом звать на помощь — его Сан и услышал. Ему было девятнадцать, он остро чувствовал сладкий омежий запах и шёл на него, когда услышал ещё и жалобные крики Дону. Они накинулись на него все вместе, вцепились в белую густую шерсть, умоляя не бросать и помочь. И только Дону, тихо прикрыв глаза, сидел в стороне, как будто был и так уверен, что теперь будет всё хорошо и что прекрасный белый волк их не бросит. И глядя на него, на этого тонкого и звонкого, как струна скрипки, омегу, втянув его нежный запах малинового навара — с мёдом и черносливом, как Сан всегда любил, — он понял, что нашёл свою судьбу и никуда её не отпустит. Сан ухаживал за Дону три месяца, прежде чем тот — сначала очень испугавшийся такого пристального внимания большого сильного волка — перестал стеснительно отступать при его приближении, позволил впервые положить голову себе на колени и погладил её тонкими длинными пальцами. И Сан невольно заворчал, прижимаясь к стройным ногам плотнее и нагло кладя лапу на бедро. — Эйй... Я не разрешал, — укоризненно покачал головой омега. — Ну-ка, убери... Сан... Ну же... Но Сан и не подумал, он сделал вид, что задремал и на всякий случай прихватил когтями штанину омеги, чтобы не вздумал никуда из-под него дёргаться. А тот... вздохнул, откинулся спиной на ствол той самой сосны, под которой их тогда нашёл Сан и под которой они теперь встречались, почему-то стыдливо скрывая эти свои встречи. Его пальцы заскользили по шерсти Сана, спустились на его морду, бесстрашно огладили пасть, провели по носу. И любой другой уже остался бы без руки и с разодранной шеей, если бы посмел так прикоснуться к одному из самых сильных юных волков в стае Чхве Сану, но Дону... Когда это делал он, Сан только мог тихо и нежно скулить смиренным волчонком, а когда омега чесал за острым большим ухом, урчать самым бесстыдным образом. И уже попросил Сан торжественно у родителей Дону разрешения на свадьбу, пообещав дорогой откуп, и уже рассказал он своим родителям о том, что собирается звать Дону замуж. И уже отплакал счастливый папа, отпрыгали вокруг Сана младшие братишки Кун и Сон, радостно цепляясь за его рубаху и дразня: "Жених! Жених! У Сан-Санни есть жених!" — а Сан, как положено серьёзному и суровому волку, нарычал на них, ничуть, естественно, этим их не напугав, ведь они всё же были альфочками. И уже шилась папой алая рубаха и повязь на волчью шею — знак замужнего самца. И уже полнился в увале под домом запас шкур, которые отец и Сан откладывали туда после каждой охоты — откуп за омегу, как и положено в человеческих семьях. Был бы жених волком, Сан бы дрался за него. А люди предпочитали своих омег продавать. По согласию, конечно, насилие нигде не приветствовалось. Но именно за откуп. И уже Дону, румяный и смущённый донельзя, шепнул гордому и счастливому Сану окончательное своё сладкое "да" в ответ на предложение. И даже... Ночью, в пещере, застигнутые дождём, они развели огонь, разделили скудный ужин и постелили свои дохи, чтобы лечь спать. Просто было холодно... Просто Сан не хотел, чтобы Дону заболел... Они сидели и смотрели на огонь, и Сан просто притянул омегу к себе между ног, спиной к груди. Дону, ничего не заподозрив, доверчиво привалился к нему и стал рассказывать сказку, которую ему рассказал недавно его папа. На каком-то моменте Сан понял, что думать о приключениях человека Бодыка он уже не в силах — так нежно и тягуче пахло от Дону, так невыносимо приятно было его тело в руках Сана. И он осторожно начал поглаживать его, боясь, что его оттолкнут, что Дону обидится... Но остановиться не мог. Он оглаживал плечи, мягко провёл несколько раз по груди юноши. Тот только удобнее умостил свою попку у него между ног — невинный омежка, даже не понявший, видимо, что там за крепость такая — и продолжил рассказывать. Правда, чем настойчивее были руки Сана, тем сильнее срывался голос Дону. И в конце концов, когда Сан стал уже откровенно лапать его бёдра и грудь, он порывисто вздохнул и откинул голову на его плечо. — Сан... — прошептал он. — Ты ведь... не обидишь меня? — Сан замер испуганно, а юноша продолжил робко: — Ты первый... Не будь со мной грубым... Говорят, что волки... Несдержанны... Мне страшно... Сан чуть зарычал от невыносимой волны нежности, которая накрыла его, он осторожно повернул к себе лицо жениха за подбородок и стал целовать. Мягко, трепетно, ласково. Прохладные влажные губы омеги были вкуснее всего, что он когда-либо пробовал. Ладони Сана скользили по его телу испуганными струйками ветра, но всё же его возбуждение Сан почуял сразу — и рука помимо воли нырнула Дону в штаны и между ног. Там альфа ласкал его настойчиво, но по-прежнему нежно, сцеловывая его порывистые вздохи, его стоны. Ах, как сладко выстанывал омега имя Сана, как он дрожал в его руках! — и, вскрикнув и вытянувшись, излился ему в ладонь, заставив Сана почувствовать себя самым счастливым волком на свете: его омега доверил ему своё первое семя, он не побоялся открыться ему, отдаться в его руки и на его волю... И почувствовав жемчужные, пахучие капли у себя на руке, Сан завыл сладострастно, подняв свою голову к потолку пещеры — и эхо многократно повторило его счастье. А Дону крупно вздрогнул и прижался к нему, как будто искал защиты. — Ого! — уважительно прошептал он. — Красиво... Ты настоящий волк... Ты мой защитник. Я верю и доверяюсь тебе. Именно эти слова вспоминал Сан, сотнями голосов именно они отражались от скал, когда он прибежал на обрыв, чтобы покончить с этим миром и собой — в нём. Потому что невозможно было забыть занятую пожирающим всё вокруг огнём волчью слободу, подожжённую племенем безжалостных кочевников-перелётчиков, которые напали внезапно, когда взрослые и сильные волки-альфы и несколько особо сильных и выносливых омег были на большой весенней охоте, а в деревне остались только старики да омеги с волчатами. Были там и люди: они приходили в гости, они часто были в слободе по тем или иным делам. И их не щадили. Убивали всех — от мала до велика, не разбирая: волк ли, человек ли... У кочевников были старые счёты с волками — за место, за добычу, за леса и воду. Они нигде не останавливались, привыкли разорять место, где приземлялись на время — а потом, высосав всё до дна, просто снимались и шли дальше. И волки их гоняли, потому что такое бестрепетное отношение к лесу, воде и земле ненавидели всей своей звериной душой. И кочевники в прямом и открытом бою всегда проигрывали. Для воинов они были слабоваты, так как постоянно и много пили браги да самогона, из оружия владели только мечами и ножами, и то — далеко не все, а лишь собираемые чуть ли не насильно для охраны племени небольшие отряды. Так что в честном бою они никогда бы не смогли нанести волкам хоть сколь-нибудь значительный урон. Но напав подло, под покровом быстро спустившихся весенних сумерек, убивая направо и налево, поджигая — они уничтожили волчью слободу Сана очень быстро: сильная часть стаи не успела примчаться на помощь, услышав волчий вой — мольбу о помощи — слишком поздно. Сан потерял там всех, кто у него был. Отца, оставшегося с больной спиной: неудачно поднял вязанку дров. Папу. Братишек. И Дону, который пришёл по приглашению папы выбрать свадебные пояса для себя и Сана — как требовала человеческая традиция, чтобы связать их на церемонии обретения под Древом Духа перед Испытанием Верности. Пришёл — и разделил участь своей несостоявшейся семьи. Пришёл — и оставил Сана совершенно одиноким на этом никчёмном и больше Сану ненужном свете.