Сердце волка (18+)

— Ты прекрасен... — В глазах Уёна стояли слёзы. Он поправил на Нини расшитый цветными нитями воротник белоснежной рубахи, вывернул пряжку на украшенном кожаными вставками поясе и спросил, заботливо заглядывая юноше в глаза: — Не жмёт? Смотри... Жарко, как бы тебе дурно не стало. — Нет, — улыбнулся Нини, — всё... всё хорошо. Он пытался понять, что чувствует, но, кроме растерянности, не чувствовал похоже ничего. Сегодня должна была исполниться его мечта: он станет Чану, своему любимому, самому сложному и прекрасному человеку в этом мире, мужем, но... Внезапно его сердце испуганно дрогнуло, и он почувствовал, как бледнеет от дикой, злой мысли, что ужалила его ядовитой змеёй. Даже не мысль — ощущение, намёк на что-то неприятное, коробящее... отчаянно обидное... — Что с тобой? — тут же с беспокойством и чуть громче спросил Уён. — Нини?.. эй, эй.. Что?.. Нини почувствовал на своих плечах его руки и понял, что на миг ему стало дурно и он чуть не упал. Уён быстро подхватил его и помог присесть на край ложа, опустился перед ним на колени и заглянул в лицо. — Милый, — тихо сказал он, — что ты?.. Ты... Ты что, не хочешь?.. У Нини в горле стояли слёзы, противно кружилась голова и сохло во рту. А перед глазами было лицо Чана — немного растерянное, какое-то жалостливое и точно не счастливое. Таким оно было, когда он, сделав предложение, стоял перед Нини в полупоклоне, как и положено было, и протягивал ему тонкие браслеты — свидетельства своих намерений. С таким лицом он ждал ответа Нини. А тот тогда чувствовал лишь торжество: он добился своего, он толкал достаточно сильно, был убедителен в своих словах и поступках, играл своими обиженными взглядами, в достаточной мере заставлял Чана ревновать и показывал, что если тот не будет торопиться, то... Кроме того, конечно, Нини был очень-очень убедителен в их нечастых, но весьма жарких ласках. Правда, Чан ни разу так и не сделал его своим до конца, хотя с собой позволял делать всё, не будучи в силах противиться языку, губами и рукам настырного омежки. О, да, Чан терялся сразу и послушно сходил с ума, когда Нини снимал рубаху, и готов был на многое, чтобы сделать омеге приятно. Нини же и до этого был влюблён в Чана настолько, что жизни своей не мыслил без этого сильного со всеми остальными и совершенно беспомощного перед его очарованием человека. Однако после того, как Чан перестал противиться их утехам на ложе, Нини заметил, что теперь слишком часто может думать только об этом, наслаждаясь этим как своей победой, хотя и чувствовал себя иногда неудовлетворённым и злым из-за того, что в отношении его задницы Чан оставался скалой. Но Нини одолел его и смог получить заветное предложение гораздо скорее, чем думали его излишне заботливые родственнички. Да, Сан и Уён отнеслись к этому с недовольством, но и они сдались под напором его уверений в том, что он полностью ко всему готов, что в конце концов, какая разница когда, если всё равно понятно, что они друг без друга не могут. К тому же — а если Чан встретит кого другого? Именно они будут виноваты в том, что Нини останется ни с чем! В общем, играл Нини не совсем честно, но ни о чём не жалел... вроде как... Да, да, ещё сегодня утром всё это казалось ему таким правильным, вызывало гордость, но сейчас... Эти глаза Чана... Обычно в них сияли лучики солнца: он очень часто улыбался, его Чан, особенно в последнее время, но тогда... Ожидая согласия Нини, он не улыбнулся ни разу. Взгляд его полумесяцев был полон тревоги, он ведь, кажется, даже не сказал, что любит своего жениха. Сказал, что не может жить больше так, что не может больше мириться с тем, что их разлучает время и расстояние, что дорожит Нини, что будет относиться как к великой драгоценности, что... Но о том, что любит... Нет, кажется, он так и не сказал. И тогда Нини был безумен, что не обратил на это внимания! А сейчас... Нини поднёс руку ко рту и прикусил тыльную сторону ладони, пытаясь сдержать невольный мучительный стон. Он заставил Чана! Он надавил, а на самом деле — хотел ли вообще его Чан? Хотел ли быть с ним?! Или... Может, только то, что Нини делал в постели, и привлекало его? А может, ему и этого не надо бы было? Если бы не был омега таким настырным, если бы не забывал о своей приличной омежьей скромности, не лез, не навязывался... Чан бы тогда и дальше спокойно ходил мимо него и не испытывал никаких неудобств? Эти мысли острыми иглами впивались в Нини, и он только через какое-то время понял, что Уён пытается до него достучаться: глаза брата были полны страха, он почти кричал: — Нини! Милый мой! Нини, эй! — Уён... — с ужасом выговорил младший. — Уён, что я... что я наделал! Это всё неправильно, Уён... Он не может... Чан и не может любить такого бесстыжего, как я! Нельзя всё это... Он попробовал вскочить, но Уён, на лице которого мгновенно отразилось облегчение и раздражение, не дал ему. — Пусти! — Нини попытался оттолкнуть брата. — Пусти меня! Я... Я должен сказать ему, что он свободен, что я... Я не м... Я не хочу всего этого... Уён, ты не понимаешь! Я же его заставил!.. Пусти! В его голосе прозвучало такое жалкое отчаяние, что он сам на миг замер, болезненно вслушиваясь в эхо этого вскрика, но Уёну этого мига хватило. Он схватил его крепче и усадил обратно на ложе. — Послушай, милый, — тихо, но твёрдо сказал Уён, — просто услышь меня! Это всё неправда, что сейчас у тебя в голове, поверь! Эти сомнения, это недоверие к тому, кто так отчаянно отстаивал своё право на тебя всё это время, — это просто страхи, просто — страхи! — Нини цеплялся за его руку и кусал губы, стараясь не разреветься, а Уён гладил его одной рукой по голове, придерживая второй, чтобы не дёргался, и ласково заглядывал ему в глаза. — Слышишь меня? Эти страхи перед Поручением есть всегда и у всех, поверь мне! Они обычное дело для омег, да и для альф тоже! Ты ещё неплохо держишься, малыш, поверь! Доён ревел так, что я позвал Гичоля, чтобы тот его успокоем напоил, а он всё твердил, что Чонгу его не любит, что если бы любил, то не полез бы к нему до свадьбы, что теперь только из-за ребёнка берёт замуж. Нини сглотнул: вязкая горечь в горле стала медленно рассасываться. Он шмыгнул носом и заморгал, жадно вслушиваясь в слова брата. — А Руни? — с воодушевлением продолжил Уён. — Ты помнишь, что сотворил Руни? Нини несмело фыркнул и кивнул. Ещё бы. Попытку сбежать за несколько дней до свадьбы своего среднего братца он никогда не забудет: переволновался он тогда страшно, ведь именно они с Есаном наткнулись на Руни, который, в слезах, подвывая от страха и печали, пробирался поздно вечером к большому тракту, чтобы свалить к дяде в дальнюю деревню. Как он потом объяснил — чтобы не заставлять Хвасана отказываться от привычной для кочевников воли, а Сана — принимать нелюбимого зятя в своём доме. Это хорошо, что они тогда с Есаном решили всё же ночевать дома, а не с Саном и Чонхо на заимке, где те остались в волчьем обличье после Большой охоты для вот этой вот самой свадьбы. А то бы непонятно было, где бы они поймали Руни. Он, конечно, попытался дать стрекача от них. Но Нини бегал всегда лучше его, а Есан своим мягким, ласковым голосом быстро заговорил его, ловко показав всхлипывающему омежке, насколько обидным для всех было его решение всё бросить из-за своих страхов. Шаман гладил Руни, едва касаясь его головы и заставляя этими движениями себя слушать — и слушаться, так что тот через недолгое время, слезливо каясь в собственной дурости, уже плёлся между ними обратно в дом Уёна, где ему ещё предстояло выслушать многое о себе и пролить много слёз на плече старшего брата в мольбах о прощении. — Если бы ты знал, сколько я таких вот предсвадебных печалей видел, — сказал тогда Нини Есан, с мягкой улыбкой глядя на плачущего в объятиях Уёна Руни. — И у всех — одно и то же. Он меня не любит. Всё это — ошибка. Зачем вообще всё это, ничего не выйдет... — Не у всех же так, — насупился ему в ответ Нини. — Что же, если ты уверен в своих чувствах и желаниях, так к чему такое говорить? — Это ведь серьёзный шаг, милый, — тепло оглянув его, сказал Есан и ставшим для них уже привычным движением легко огладил ему волосы. Младшему это ужасно нравилось: от касаний Есана ему всегда становилось очень спокойно, словно тот смахивал с него печали и сомнения. Вообще они с Есаном не сразу подружились: Нини ужасно смущало то, что он — племянник Чана. Вообще-то Нини привык, что Чан — их, только их, никто на него никогда не претендовал, никому Чан не принадлежал, кроме Нини и его семьи. А потом одной странной весенней ночью в их жизни появился Есан — как оклик из Чанова далёкого прошлого, как напоминание о том, что Нини слишком многого не знает о своём Истинном. И самое обидное было в том, что, когда Нини сунулся было к Чану с расспросами, тот отказался отвечать, пообещав рассказать позже, когда, как он выразился, "придёт время". Нини не привык получать от Чана такие твёрдые отказы, обычно к прихотям своего омежки тот относился с неизъяснимым трепетом. Но всё, что касалось Есана, их общего прошлого и особенно — того племени, из которого они оба вышли, — всё это Чан обсуждать отказывался наотрез. Так что Нини был слегка обижен на Есана: появившись незваным и нежданным, он показал омежке, что его власть над Чаном не полная. Это было, конечно, неприятно. И он сторонился Есана, а когда замечал на себе пристальный взгляд его поразительно синих и очень красивых глаз, его пробирала дрожь неудовольствия: чего смотреть так откровенно? Как будто насквозь рассмотреть хочет. Однако потом как-то само собой всё изменилось. Слово за слово, рядом в делах, вместе на первой Есановой вечёрке в их деревне... Тогда в ответ на хитрую просьбу деревенского задиры Кан Мандже спеть что-нибудь из своего, Есан внезапно улыбнулся и негромко и мягко запел на незнакомом им рокочущем языке. Это было так красиво!.. Мелодия, выпеваемая тёплым, мягким голосом, была ласковой, нежной и такой печальной, что Нини невольно прикрыл глаза. И тут же вдруг увидел окно в их доме — самое верхнее, на чердаке, одинокое какое-то... А за ним — дождь... И капли этого дождя шумели так печально, тихо и обречённо, что невольно превратились в капли на его щеках. И когда Есан допел, а Нини открыл глаза, то увидел, что не только его проняло до глубины души — тот же Мандже сидел с приоткрытым ртом и мокрыми глазами. Тогда, наверно, Нини и посмотрел на Есана по-другому. По дороге домой он тихо спросил у старшего: — О чём ты... О чём ты пел? Есан ответил не сразу, а потом, легко вздохнув, ответил: — О счастье. О том, как иногда трудно его найти. — Он улыбнулся широко раскрытым ему навстречу глазам Нини и добавил тише: — И о том, как иногда объятия друга помогают, если счастье где-то плутает. Он поднял руку и легко огладил Нини по волосам. Тогда впервые. И омежка прикрыл глаза, ощущая, как почему-то тепло становится на душе. Этот человек... Нет, он ни в чём не виноват перед Нини. Ни в том, что знал его жениха раньше, чем его узнал сам Нини. Ни в том, что Чан не размазня и не стелется перед каждым желанием своего омеги. Ни в том, что у них — Есана с Чаном — есть то, что они и сами не хотят вспоминать. Не хотят, потому что по обрывкам разговоров, которые Нини всё же слышал от Чана, от Чонхо, да и от Сана, их прошлое было просто ужасным. Есан ведь был кочевником, а уж на них-то да на их нравы Нини насмотрелся. И с тех пор они всё чаще проводили время вместе. Есан оказался закрытым, молчаливым, но очень мудрым и тёплым человеком. Правда, Нини не раз ловил себя на мысли, что, будь Есан поразговорчивее, ему было бы проще найти себя в их деревне, однако тот явно не стремился заводить новые знакомства на новом месте. И если бы Нини не вытаскивал его то на вечёрки, то на ярмарки, где Есан неожиданно проявил отличную деловую хватку и умение убеждать продавцов идти на уступки одним своим взглядом, так старший омега бы и не покидал дома Сана. Когда Нини прибежал с Порученными браслетами Чана на руках, никого, кроме Есана, там не было: Сан и Уён с Юто были у Доёна, а Чонхо с Хвасаном и Чаном помогали ладить и ставить лавки к грядущей в деревне ярмарке. Есан, услышав счастливую новость, обнял Нини и сказал своим тихим голосом, полным ясной, как солнце, радости: — Я так рад за тебя! Только не думай много, Нини, прошу. Чан тебя любит. Просто поверь мне: вы на самом деле сведаны друг другу Ветрами больших дорог! Серебряный мой, просто верь ему. Он сможет сделать тебя счастливым. — Ты же не думаешь, что мне слишком рано? — чуть задыхаясь от чувств, спросил Нини. Есан покачал головой. — Поверь... — Голос его звучал слегка печально, даже тускло. — Никто не знает, что и кому суждено. И не выходить навстречу счастью, если ты уверен, что именно оно стучится в твои ворота, — слишком самонадеянно. Так можно и упустить этого драгоценного гостя, Нини. Так что... Будь самым счастливым и ни в чём не сомневайся, ладно? Тогда Нини отчаянно закивал головой, ощущая в груди радость и уверенность, а вот теперь... Куда что делось? Воспоминания унесли Нини слишком далеко, однако в этот раз Уён не мешал ему: он держал брата в своих ласковых объятиях, поглаживал юношу по голове и спине и лишь иногда мягко целовал в висок или щёку, успокаивая его рваное дыхание. — Хочешь, — наконец сказал он, — я позову Чана? — Нельзя, — всхлипнул Нини, — ты же знаешь... До обряда нельзя! — Но он сможет тебя успокоить, — тихо возразил Уён. — А обряд... Чан и Есан договорились, что позже проведут ещё один обряд, для скрепления в их мире — Мире Звёзд и Ветров. Может, если так, то... — Нет, — помотал головой Нини, — нет. Это ещё когда будет. Есан ещё даже Чонхо не говорил, что хочет уходить отсюда, а мы с Чаном с ними. — Не сказал? — удивлённо переспросил Уён. — Странно, я думал, они вместе это решили. — Есан видит, как твоему мужу нужен Чонхо, — тепло улыбнулся Нини. — Только это его удерживает. А Чонхо тоже прикипел к нашему дому, это же видно. И ему нравится Хвасан, ты же видишь, как они сошлись. Уён вздохнул. — Бедный парень чувствует, что только Чонхо относится к нему так душевно. Сан пока не может этого ему дать, а Чана он побаивается как шамана. Так что да, Хвасану трудно будет отпустить Чонхо. Да и Руни тоже. Чонхо там их первые семейные ссоры разрешает и добрые советы даёт. — Уён усмехнулся. А потом погрустнел: — И да, Сану тоже будет трудно. Он хочет... давно хочет вернуться в ту стаю... Нини резко отпрянул от Уёна и широко распахнул глаза. — Вы с Саном хотите уйти от нас? — Нет, нет, — похлопал его успокоительно по плечу Уён, — не навсегда. Но... — Он снова вздохнул и отвёл глаза в сторону. — У него там есть неразрешённые дела. И для того чтобы быть спокойным дальше, он должен там... побывать. — Но ведь ты не пойдёшь сейчас с ним? Разве... Он сможет вас с Юто оставить? — с недоумением спросил Нини. — Нет, нет, — снова успокоил его Уён, — не сейчас. Сейчас сходите вы с Чаном. Пока у тебя нет ребёнка, пока ты можешь его сопровождать — сходите. Чан хочет увидеть старых знакомых, так что... пусть. Нини невольно поёжился. — Я боюсь, — признался он. — Не понимаю, что его так тянет туда. — Он тоже чувствует себя виноватым перед этими людьми, — едва слышно отозвался Уён, но на вопросительный взгляд Нини покачал головой: — Он обязательно тебе всё расскажет, Нини. Знаешь почему? Потому что от любимых людей такое не скрывают. А он тебя безумно любит. Он твой Истинный, Нини, и по вам это просто невероятно сильно видно. Так что... — Да, да, — кивнул Нини и поднялся, а потом, осмотрев себя, цокнул: — Помялось, — сказал он огорчённо. — Ты прекрасен, малыш, — тихо ответил Уён, поправляя на нём рубаху и уводя складки под поясом назад. — Ты будешь самым красивым женихом сегодняшнего Поручения. А Чан будет самым счастливым альфой при таком омеге. — Чан не альфа, — усмехнулся Нини. — Он совсем не похож на альф! Он — лучше! Уён широко улыбнулся и кивнул: — Хорошо. Раз ты так говоришь, значит, так и есть. Потому что в такой день люди не ошибаются, милый. Ты... — Он внимательно посмотрел Нини в глаза. — Ты ведь не ошибаешься? — Нет, — ответил Нини. — Я просто иногда слишком много думаю, а это... зря. Но в этом я точно не ошибаюсь: я люблю Чана. И готов на всё, чтобы он был счастлив. Уён осторожно поправил ему чёлку и заправил непослушный локон за ухо. — Ты будешь счастлив, мой милый братишка, — тихо сказал он, обнимая юношу. — Два мира будут за тебя, и ты обязательно будешь счастлив. Пойдём. Я отведу тебя к тому, кто молится за тебя в этих двух мирах и кто готов воевать с обоими за право быть с тобой и делать тебя счастливым.