Сердце волка (18+)

Юто чмокал губками и сосал тряпочку с молоком. Вроде как всё было тихо и спокойно, и Чан выдохнул: он справлялся, омежка был жив-здоров, и хотя и орал до этого полчаса, приведя своего няня в полную растерянность, теперь вроде как кушал и как ни в чём не бывало урчал у него на руках. Чан прикрыл глаза и взмолился Мати Луне, чтобы у Доёна всё было хорошо, роды прошли удачно и с ним, и с его малышом всё было хорошо — тогда Сан с Уёном вернутся и, наконец, он сможет отдать им их крикливого, но до невозможности милого сына. Скрипнула и хлопнула дверь, и Чан блаженно улыбнулся, почувствовав нежный холодный дух. Нини... — Как он? — с порога выдохнул омежка и на цыпочках подошёл к стоящему у окна Чану, заглядывая в одеяльце. И тут же его лицо расплылось в улыбке, а ласковые лисьи глаза превратились в тонкие полумесяцы. Чан замер, как обычно, с ухнувшим куда-то вниз сердцем глядя на своего омегу, который, вытянув зачем-то губы трубочкой, смотрел на своего племянника и почти скулил: — Како-о-ой... Ну, какой же ты, мой Юто... Кто у нас тут такой сла-а-аденький? Кто у нас тут такой ми-и-иленький? А чей это мальчик? Ну? — Нини осторожно стал гладить пальцами чёрные, влажные от усердия волосики малыша. — Чей? А? Ну же, Чан, чей это малышонок? Чан медленно выдохнул и недовольно хмыкнул. — Папин и отцов, — сказал он и изогнул бровь в ответ на недовольное фырканье Нини. — Неправильно! — Омежка надулся и чуть толкнул его в бок. — Правильно — "твой, дядя Нини, только твой малыш". — Твой малыш будет совсем другим, Нини, — негромко ответил Чан и печально улыбнулся. — И он будет альфой, твой малыш, уж ты мне поверь. Щёки Нини тут же залились алым румянцем, и Чан едва не зарычал от удовольствия — таким смущённым и сердито хлопающим своими длинными ресничками, его омега был просто невыносимо хорош и соблазнителен. Нини ткнул его в бок ощутимее, а на притворное оханье Чана и его слова о том, что это жестоко — так поступать с человеком, у которого на руках ребёнок, пробурчал: — А говорить такие вещи своему омеге, которого даже на ложе с собой не зовёшь да только и знаешь, что гнать от себя, — правильно? Не жестоко? — Он отвёл глаза и добавил: — Отдай мне. Я сам хочу покормить. Юто как раз выронил тряпочку изо рта и завозился, собираясь зареветь. Чан ловко передал его и кормилку Нини и отошёл к столу. Он тяжело вздохнул и печально уставился на воркующего над племянником юношу.

***

Слова о ложе были сказаны Нини не просто так. Омега был нетерпелив. Глядя на то, как возится со своим малышом Уён, как урчит над дохаживающим последние недели в тягости Доёном его Чонгу, рыком отгоняя от него альф и тех, чей запах, на его взгляд, слишком силён; как носится в преддверии своей свадьбы с диковатым и ещё не ставшим совсем "своим" Хвасаном Руни, Нини, который помогал всем троим, вдруг стал сторониться Чана. И недавно они поговорили всерьёз. То есть... попытались поговорить. Омежка сначала отнекивался, вырываясь из ласковых рук Чана, но тот, встревоженный сном с плачущим Нини, не отпустил в этот раз и не повёлся на слова о том, что ему кажется. И Нини выдал ему. Что он сомневается в любви Чана, раз тот лишь ходит и целует, дарит всякое, а... а больше ничего. Что ему надоело отвечать на вопросы старших о том, когда уже его жених станет мужем. Что он был бы готов дать Чану всё... Нини покраснел, но злых глаз не отвёл тогда — да, да, да! Всё! Лишь бы Чан хоть что-то взял! Лишь бы сказал, что будет дальше у них! Чтобы он, Нини, не чувствовал себя... пустым. Брошенным. Нужным лишь для того, чтобы помять его у дерева в лесу на прогулке или как друг — чтобы поговорить, обсудить дела в деревне и ход Звёзд... Нет. Нини не против, но... Но все вокруг такие счастливые вместе, а он... И даже на осеннем костре Чан больше говорил с Хвасаном и Саном насчёт продажи шкур и мяса, чем на него смотрел! А между прочим все со своими женихами там были, и мёд пили из одной чаши! А Чан даже не посмотрел на мёд. — Но ведь пили те, кто должен был Поручиться через неделю, — мягко возразил совершенно растерянный Чан. — Нини... Милый мой лисёнок... Ты же понимаешь, что мы пока не можем... — Почему? — крикнул со слезами на глазах Нини. — Почему, а? Скажи мне, Чан? Честно скажи, что больше не любишь! Что все слова об Истинности — всё ложь! Что ты передумал, что... Тогда Чан просто схватил плачущего омежку, прижал к стене своего дома, куда тот пришёл на ужин, и стал жарко целовать мокрые пухлые губы, мокрые ресницы и горячие щёки, сбирая с них губами влагу. — Нини, — шептал он, — мой глупенький... Нини мой... Нини... Да если бы... Мой маленький... Я же... Я с ума по тебе схожу, я едва держусь рядом с тобой... Но Уён и Сан правы: ты... Ты ещё такой маленький... Мой сладкий мальчик... Да если бы... Но ведь... — Я не мальчик тебе! — прошипел Нини и, изловчившись, укусил его так, что у Чана звёзды из глаз брызнули. Он отпрянул от Нини, тот вывернулся из его рук и отскочил, тяжело дыша и глядя на него злыми до невозможности глазами. Чан лишь сглотнул и невольно облизнулся, пробуя свою кровь на вкус: выглядел Нини так, что у Чана окрепло всё внизу до стыдного мгновенно. — Я тебе не мальчик, — раздельно произнёс Нини. — А если ты не видишь во мне омегу, то отстань от меня! И больше ко мне не подходи! Иди к своим Уёну и Сану, раз их слово тебе дороже моего! Вот и убирайся к ним! — Он развернулся и убежал, а Чан, тяжело выдохнув, прикрыл глаза и опустился на пол у стены. Нини... Глупыш Нини... Как объяснить ему, что с тех пор, как Чан пришёл в себя в доме Уёна, его не оставляют мутные и тревожные сны? Раньше он просто видел свою смерть в какой-то пещере от скисшей крови из-за раны, нанесённой ему Гону, а потом всё потемнело в его снах и спуталось. И теперь... Теперь он отчётливо видел Нини счастливо смеющимся и с ребёнком на руках — милым кудрявым альфочкой, а вот себя рядом с ним не видел. Это и неудивительно: Чан был безвкусным. У него не было аромата. Звёзды и Ветра наделили его многими силами: он мог звать в ночи, он мог откликаться на зов любого живого существа, он видел сны — хотя теперь и не знал, насколько они правдивы. Он мог лечить силой мысли, медленно, но верно. Но... Но вот насчёт зачать ребёнка... Во всех преданиях, что он слышал, все говорили, что никогда у безвкусного никто не видел детей. Поэтому из них и получаются такие хорошие шаманы: никогда не отвлекаются они на детей, которые всегда — слабость, которые всегда отнимают силы. Чан смирился с этим когда-то на удивление легко. Он видел, что ребёнок не делает счастливым ни омегу, ни альфу. И не укрепляет их союз, увы, даже если они вроде как и любят друг друга. Этого часто оказывается недостаточно. У него был перед глазами пример его брата, который был самым сильным шаманом в племени, где они появились на свет — в далёкой и ужасной морве. Хонгу был прекрасным омегой: красивым, чистым и светлым, от его улыбки у Чана всегда теплело на сердце. И, в отличие от большинства в этом проклятом Звёздами племени, он пошёл в крепость... то есть замуж (хотя в морве понятие замужества было очень условным) за альфу, которого полюбил настолько сильно, что воспротивился своему предназначению: уйти в нужное морве племя за их шамана, чтобы стать залогом союза между племенами кочевников. Мало кому удавалось избежать этой судьбы, а вот у Хонгу получилось: Кан Харо, высокий, красивый и мужественный альфа, шаман морвы, не в силах был противиться его очарованию и забрал его себе, выдержав натиск вождя и поставив условие: или они окрепляются, или Харо забирает Хонгу и уходит из морвы. Они победили — и стали крепостными друг другу. Чану нравился Харо: он был искренним в своих чувствах к Хонгу и, как ни странно, какое-то время мог сохранять чистоту в отношении своего крепостного омеги. То есть мужа. Мужа... Чан был уверен, что Харо никогда не станет тайно убивать своего постаревшего крепостного омегу, чтобы взять нового и сильного. А ведь такое было довольно частым в морве, которая относилась к своим омегам, как к не самому ценному скарбу: надоел — выкинули, предварительно разломав. Харо берёг Хонгу, тешил его милые слабости, кормил с рук и не стеснялся показывать, как любит своего омегу. Это мозолило всем глаза, и Чан не раз слышал, как издевались грубые и жестокие альфы морвы над шаманом. Правда, за глаза, конечно. Только за глаза, потому что боялись его. Чёрные глазищи Харо могли так посмотреть в самую душу, что, как говорили те, кто испытал это на себе, вынимали внутренности без прикосновения его цепких сильных пальцев. Чан верил ему. Особенно после появления милого и нежного омежки — их с Хонгу сына, Есана. При воспоминании о нём у Чана всегда ныла душа. Он чувствовал, постоянно чувствовал свою вину перед этим милым мальчиком. Вину за то, что ушёл и бросил его в очень трудный для него момент: малыш родился с огромной, дикой и, к сожалению, чёрной силой. Чан видел это, видел и Хонгу. И как-то сказал Чану, что жизнь положит на то, чтобы научить малыша Есана стачивать в себе эту силу, сводить её на нет, иначе быть беде. Чан был против убийства любой внутренней силы, однако Хонгу, кажется, был убеждён, что Есана надо обуздать и сделать всё, чтобы он никогда не смог в полной мере воспользоваться этой силой. Иногда, глядя на тёмное облако, которое окружало бледное от природы и очень нежно лицо своего племянника, Чан внутренне соглашался с Хонгу. Возможно... Хотя... Не лучше ли научить мальчика пользоваться этой силой? Отчего-то брат не верил, что это возможно. — Если бы он был альфой, или как ты — благословенным безвкусным — да, — тихо говорил он Чану, тяжко вздыхая и поглаживая волосы спящего у него на коленях сына. — Но он омега. Видишь: источником его силы не может быть добро. Боль... страдание... ненависть, сильная душевная боль, страсть доставлять боль другим, страх... что-то из этого. И альфа бы нашёл, как с этим бороться, а безвкусный просто закрыл бы в себе часть сил — и избавился от остального, сосредоточился бы на том, что не будет питать тьму в нём. А Есани... Омега всегда найдёт в своей жизни причину страдать, бояться, ненавидеть. Омеги более жестоки, чем альфы порой, ты же знаешь это. И если Есан вдруг поймёт, что становится сильнее, причиняя боль другим, то... Быть большой беде. А кто может сказать, что это не будет так? Ты же понимаешь? Его отец черпает силу из власти и своей страсти владеть душами других. И ты знаешь, как мне тяжело порой противостоять ему. Чан знал, понимал. Сам он черпал силы из света надежды. Ему всегда было, на что надеяться. А свет в его душе образовывался сам, стоило ему только увидеть счастливую улыбку на чьём-то измученном лице. Или посмотреть, как Харо кормит малиной Хонгу... А потом он увидел, как Харо насилует омегу Ли — в Ночь Добычи, прямо у порога его шатра. Хонгу был надёжно спрятан в шатре шамана, а Кан пошёл праздновать со всеми другими альфами. И по дороге свернул не туда. Он грубо возился на стонущем от боли омеге, затыкал ему рот ладонью и пьяно пыхтел что-то о том, что поганый омега смеет соблазнять его, что он покажет ему, как соблазнять окреплённого альфу... Чана стошнило за ближайшим шатром. Он в ужасе убежал в лес, упал головой в листву и впервые в жизни зарыдал. Нет, видеть насилие над омегами, слышать их стоны, оттаскивать от них звереющих альф, которые накидывались тогда на него с криками о том, что он сам — порченый, раз не пользует омег, не благодарит Морву и Морока — всё это было привычным и обыденным для Чана. Как возможный шаман, он имел на это право, несмотря на возраст. Да и был он не по годам сильным, очень выносливым и умелым, отлично дрался, так как учился у лучшего бойца племени. Так что да, это была не первая Ночь Добычи в его жизни. И обычно он просто был неподалёку и шёл туда, откуда слышались особенно жалобные крики, чтобы разогнать толпу, которая скопом насиловала несчастного стыдного, или чтобы забрать у одичавшего от выпивки альфы ремень, которым он в пылу жадной страсти бил крепостного омегу, припоминая ему мелочи и удовлетворяя свою животную жажду насилия. Но это всё было другое, другое! Кан Харо ему нравился. Он уважал шамана за то, что тот был очень силён духом и никогда не отступал от своих решений перед лицом рычащего на него порой вождя. Да и за то, что он смог отстоять своё счастье, — разве он не заслуживал уважения? Но тогда, у того проклятого шатра... Это был не человек — это был зверь, который проявлял себя самым жестоким и подлым существом на свете. Именно тогда, в этом диком, отчаянном разочаровании во всём на свете, Чан впервые подумал о том, что если останется в морве, то силы потеряет. Он и так жил в тени Кан Харо, который прикрывал его от жестоких порой обязанностей шамана. И Чан был не против: особо шаманствовать его не тянуло. Однако уйти сразу он не решился: всё-таки надо было поддерживать брата. Однако с той поры он замечал и не раз, как смотрит Харо на омегу Ли. А тот вскорости сказался беременным. И Чан точно знал, что у малыша Есана появится братик. Альфа Ли был напыщенным и тупым животным, он никогда не ценил своего крепостного омегу — вряд ли будет ценить и сына. Чан как-то лечил рану его после набега и, коснувшись её, вдруг увидел полную пустоту у него внутри. Он был... выхолощенным от природы. Чан тогда с холодной насмешкой подумал, что так этому альфе и надо. Но вот ведь как всё повернул насмешник Ветер Чёрных дорог. Чан мужал и взрослел, подрастал его племянник, и иногда Чан присматривался и к малышу Ли Минхо — сыну Кан Харо, которого тот, конечно, не признал. Мальчик рос очаровательным омежкой, спокойным и с лёгким, светлым знаком силы над лобиком. Он должен был стать невероятно красивым, и жизненных сил у него будет, наверно, очень много. Конечно, этот знак силы не мог не видеть и Хонгу. Впрочем, Харо ему всё рассказал почти сразу. И брат простил его. Просто вот так — простил. Чан не верил до последнего, пытаясь найти в силе брата, в его лице хоть что-то, что подсказало бы, что он злится на своего альфу, что оскорблён, что... Нет. Хонгу улыбался своему мужу, как раньше, ласкал сына — и был, казалось, счастлив. Чан не мог этого понять, но смирился: жизнь была не его, и влезать в отношения брата со своим мужем он не стал. А потом омега Ли снова забеременел. И осуждать его Чан не мог: явно было, что с Харо он спит не по своей воле. Тот его заставляет, пугая своим словом о Минхо, а то и просто, как и в тот раз, насилует. Морду Харо он набил ещё после первого случая, но тот, сплюнув кровь, даже не попытался дать сдачи и лишь прошипел, что завидует Чану — пустому и равнодушному безвкусному, который не способен понять, что такое огонь в крови и каково это — безумно желать чужого омегу. Чан дал ему в зубы ещё раз и пригрозил, что убьёт, если повторится. Однако повторилось. И, снова избив Харо, он даже ни о чём его не спросил. А тот почти не сопротивлялся, принимал удары молча. И значило это только одно: скоро у Есана будет два брата... Хонгу тоже всё понял, как только первый раз осмотрел Ли. Тот глаз не мог поднять на него. Так и понял. И рассказал всё Чану. И тот не выдержал, сжал брата в объятиях и спросил страстно и зло: — Почему ты молчишь? Почему не скажешь всего своему тупому альфе?! Почему не... Хоть что-то?! Он умоляюще смотрел на Хонгу, но опять не видел в нём нужного ему чувства. Лицо омеги было бледным, губы мучительно кривились, но он лишь отвёл глаза, не выдержав горящего взгляда Чана. — Что я могу сделать? — тихо спросил он. — Ну, уйду я — и что? Кто будет меня кормить? Кто польстится на меня? А Есани? Что будет с ним? Какой будет его судьба? Ты же знаешь: выгонит нас альфа — он станет законной добычей любого альфы посильнее, стоит ему войти в возраст. Станет стыдным. Этого ли ты хочешь для него? Чан мотнул головой и почти закричал: — Но ведь он насилует этого омегу! Он делает ему детей — и ничего за это ему нет! Ты... Ты ведь можешь сделать так, чтобы омега хотя бы не... Брат отпрянул от него и с ужасом заглянул ему в глаза. — Чан! — Голос Хонгу иногда мог быть просто железным и очень жёстким. — Ты с ума сошёл! Это великий, неискупимый грех! Ты хочешь, чтобы я избавился от ребёнка шамана? Ты... Ты в своём уме? Каждый Сын Горного Барса — огромная ценность в Мире Звёзд и Ветров. Каждому куётся его Большой млечный и даётся сила! Ты хочешь, чтобы что-то подобное осело в этом мире без носителя и мучило, убивало всё на своём пути? Ты... Да как ты можешь... — Лучше бы он был тогда безвкусным, как и я! — с горечью отозвался Чан. — Лучше бы никогда не мог иметь детей!.. Хонгу задумался и мягко провёл рукой по его непокорным волосам. — Но ведь тогда не было бы на свете моего Есани, — улыбнулся он потом и грустно вздохнул: — Прости, Чани... Я тоже слышал, что безвкусные не могут обеременять омег. Но из безвкусных я только тебя да старшего дядю Ховона знаю. А тот, знаешь, любил говорить что он просто никому не говорит, а может делать детей, да ещё и как. Мне отец рассказывал, что дядю раненым в деревне волков оставили, так он всё равно и там выжил и вернулся, нагнал морву — таким был живучим. А потом всё хвастал, что за то, что смог остановиться на пороге смерти, Звёзды наградили его возможностью иметь детей. Ему не верили, да только все это запомнили. Может, и можно безвкусному обеременить омежку, только это не так часто встречается. Может, на самом деле лишь с теми, кто как-то порадовал Звёзды. И знаешь... — Хонгу слабо усмехнулся. — С удачей Кан Харо, поверь, он был бы именно таким "безвкусным". Тогда, глядя в печальные глаза брата, Чан постарался закрыть уши и зажмурить глаза, чтобы не разрушать то, что и так обычно в проклятой морве строилось с трудом — жизнь омеги в крепости. Но тогда он окончательно решил уйти из морвы. Его никто не будет держать, и гнаться за ним тоже никто не будет. Однако ему не хватало решимости. Тем более, что почти тогда же Есан открылся ему, одному-единственному, что начал видеть сны, что эти сны пугают его. Чан ухаживал за Есаном, играл с ним и показывал нехитрые рецепты с травками, готовя его к пути травника или лекаря. Мальчик рос немного себе на уме, но очень милым. Не был простым: всегда задумывался о каких-то сложных и совсем не детских вещах, тревожа иногда и Чана ими. И Чан не хотел уходить, однако он понимал, что не выдержит долго в проклятом племени и однажды совершит что-то страшное, отчаянное, что приведёт его к гибели. А потом он увидел сон, в котором тонконогий мальчик с разорванной шеей лежит на дороге — и этот мальчик был его Обещанным, тем, кого ему сведали звёзды. Откуда Чан это знал, он и сам не понимал, но это точно было так. Он очень чётко увидел, что это была деревня, что её жгли и разоряли жестокие люди, одетые в какие-то странные, похожие на обмоты морвы лохмотья. И он с ужасом подумал, что это морва на очередном набеге убьёт его Обещанного. Вообще он был уверен что Обещанного у него и быть не может никакого, с его-то особенностями. Но нет. Ему чётко указали, что этот мальчик — темноволосый, с детски припухлыми щёчками и тёмными лисьим глазами, — только его. И тот ужас, та боль, которые испытал Чан, глядя на его мёртвое тело, были настолько настоящими, что он долго не мог прийти в себя, проснувшись насквозь мокрым от собственного крика. Он ушёл почти сразу: понял, что если случится такое и он увидит эту страшную картину наяву — выжжет всю морву, уничтожит всех. Поэтому он сбежал. От судьбы или навстречу ей — он тогда не задумывался. Как выяснилось, он вообще мало о чём задумывался тогда... И над вопросом, а сможет ли он дать Нини — тому самому, единственному, самому дорогому и любимому мальчику на свете — то, что ему, как и любому омеге надо, он тоже не задумывался. И даже когда хотел сгинуть в жару сбродившей крови, тоже думал лишь о своём изуродованном лице и отвращении в глазах своего Обещанного — отвращении, которое бы всё равно не пережил. А ещё хуже было увидеть в этих чудных, наполненных самыми красивыми звёздами глазах жалость и обречённость на то, чтобы жить рядом с ним, с изуродованным безвкусным... Тогда он тоже не думал о детях. Только о себе...

***

Чан вздохнул и прикрыл глаза рукой: поганый себялюбец! И вот как теперь сказать милому Нини, который так без ума от своего племянника, что у него будет дитя — но, видимо, не от Чана? Может, он встретит кого-то в ближайшее время, а может, через пару лет, но омега будет счастлив — без Чана. И именно поэтому он должен оставаться невинным до этого времени, а потом отдать свою омежью чистоту тому, кто одарит его всеми звёздами этого мира. И это... Это не Чан?

***

Он понимал, отлично понимал своего Нини. Он чувствовал то же самое, находясь рядом с ним, если не больше: ему хотелось обласкать своего мальчика, облизать с ног до головы, погрузиться в него — как в самый сладкий омут и предъявить свои права на него, укусив. Только вот... Он даже не знал, продержится ли хоть сколько-то метка, данная им его омеге. О чём он только думал тогда, когда открывал Нини их связь? Только о том, что эти лисьи глаза и надутые губы — самое прекрасное, что он видел на свете? Тогда, в лесу, у становища крассов, когда он увёл Нини, чтобы Сан мог дать своим телом покой Уёну, Чан показывал малышу звёзды — и млел от того, как улыбался Нини, как ахал, находя по его подсказке точки созвездий и соединял их в рисунки. Тогда же, чтобы приковать к себе его внимание и попробовать приручить гордое и дикое сердечко, он рассказал о связи, о Звёздах и Луне, которые дали нити и связали их этими нитями. И то, как Нини поверил ему — сразу и бесповоротно — наверно, именно это погубило Чана: он влюбился в этого мальчика навсегда. И то, что тот замер под его поцелуем, а потом робко сжал в кулачках его накидку и шевельнул губами в ответ, наивно отдаваясь совершенно незнакомому ему человеку, страшному для него кочевнику, хитрому и умному, почти в два раза старше его, — это пленило Чана окончательно. Его тревожное сердце опустилось вольной птицей в руки с длинными тонкими пальцами и замерло, согреваясь в них. Но это бы пусть, пусть... Чан бы всё вынес и выстрадал, если бы один, да, но... Беда была в том, что в его сильных широких ладонях тоже билось доверчивое, огромное и прекрасное сердце. Чан это знал точно, чувствуя, чуя, ощущая всем своим телом. Нини любил его. Омежка мог кусать его в губы, бить кулачком в бок, толкать изо всех сил, если Чан делал что-то не так, — и всё же, в каждом его слове, в каждом торопливом и иногда обиженном взгляде — во всём Чан читал вязью писанное слово о нежности, гордой и чистой привязанности — о любви навек. Как ему было поступить? К счастью, Сан ещё во время его болезни, там, в домике братьев, поставил ему условие: он не тронет Нини, пока тому не исполнится хотя бы восемнадцать. Тогда, совершено разнеженный и счастливый, Чан легко ему это обещал. Ему было достаточно присутствия омежки рядом, его свежего духа, его улыбок и ласковых взглядов, его надутых губ, к которым порой он украдкой прижимался своими — горячими, жаждущими — и пил своего мальчика, напиваясь его дыханием, насыщаясь его чистотой. Однако чем дальше, тем больше он понимал, как трудно ему будет удерживаться от чего-то большего. А после этих проклятых снов он и не знал: а надо ли Нини это всё вообще? Омежка настаивал на чём-то более серьёзном, торопил Чана, ему было любопытно, его тянуло к Чану со страшной силой. А потом же ещё и течка была. Первая течка Нини. Чан провёл её в пещере, где раньше прятался Хвасан. Нини после этого неделю не позволял с ним ни заговорить, ни подойти к нему: шипел диким котёнком, кидал полные злобы взгляды и гнал от себя, как паршивого пса. И мог бы и дальше так истязать Чана, если бы о таком его поведении не узнал Уён и не поговорил с ним всерьёз, признавшись, что это он попросил Чана уйти из деревни, чтобы не тянуло к нему бедного мальчика. Так что да, Нини по-настоящему обижали его отказы, а он, каждый раз останавливая себя от того, чтобы полапать крепкую попку, которой вилял хитрый омежка перед его носом, думал лишь об одном: для чего он этому мальчику? Обещанный? Но ведь они встретились так случайно! А без этого жил бы Нини себе и был бы счастлив! Не надо было бы ждать, пытаться соблазнить глупого безвкусного и выхолощенного, скорее всего, "жениха". Не надо было бы испытывать боль, получая нежный отказ на все свои попытки стать ближе. Очень многие альфы в деревне засматривались на Нини, жаждали его внимания, тянулись к нему на танцах, заговаривали на вечерках. Нини, чуть рисуясь, дразнил Чана рассказами об этом, жестоко тираня его сердце, и всегда заканчивал одним: примиряющим, глубоким поцелуем, сидя на коленях болезненно пытающегося оттолкнуть его Чана, которому было и больно, и тепло, и сладко... Нини гладил его шрам тёплыми пальцами, целовал его и шептал, что Чан — только его, что весь он, и этот шрам тоже — навсегда в сердце одного омеги. И если вдруг кто-то из деревенских омег начинал оказывать внимание уже Чану, Нини ревновал страшно. Так что, попробовав поиграться пару раз и получив бурю в конце, Чан больше так не рисковал, вежливо отказывая всем, кто пытался завоевать себе загадочного, сильного и мужественного человека — странного безвкусного из дома Чхве Сана. Да, даже когда у него появился свой дом, который ему разрешили отстроить на краю деревни, Чан всё равно был "безвкусным" из дома Белого Странника". Он был не против. Тем более, что с Саном он сдружился накрепко, и они вместе много чего сделали для деревни и для её жителей. О своих силах Чан почти не вспоминал — до той поры, пока его не стали опять тревожить те самые сны...

***

— Нини, — тихо позвал он. Омега поднял глаза от сопящего на его руках Юто и вопросительно приподнял брови. — Я хочу поговорить с тобой. Мне... Это очень важно. Придёшь вечером? — Вряд ли, — пожал плечами юноша. — Вечером мы будем у Доёна, помогать ему. Альф туда не пустят, так что... — А после? — Чан пустил голову и устало прикрыл газа. — Пожалуйста, милый, мне очень надо. Нини насупился, но потом кивнул: — Ладно. Загляну, как меня отпустят. В это время пришёл Сан с радостной новостью, что Доён благополучно разрешился от бремени, что омежка, которого решено назвать Дио, чудесный, крохотный, пищит громко, все вокруг него носятся и счастливы. Он взял из рук радостно заулыбавшегося и подпрыгивающего от нетерпения Нини своего сына, подождал, пока за резво ускакавшим омежкой закроется дверь, и с наслаждением, закрыв глаза, прижал Юто к себе, поцеловал его в нежный лобик и замер, словно прислушиваясь к его дыханию. Чану было тепло уже от одного взгляда на это. Сан был очень беспокойным отцом, он почти никому не доверял своего сына — только тем самым, кто считался принадлежащим его дому. И то на Хвасана косился и не мог удержать оскала. Руни порой обижался на это, но чаще относился с пониманием, лишь крепче прижимал к себе своего альфу и утешительно шептал, что со временем всё изменится. Сам же Хвасан оказался рукастым, спокойным и деловитым парнем, он уже обжил себе дом Гичоля, который был не против, научился у Сана и Чана работать топором и поправил там всё, что требовало правки. Сладил небольшую утеплённую пристройку, в которой и собирался жить с Руни. В общем, хорошим, хотя и немного угрюмым и молчаливым альфой был, такие Чану всегда нравились. В деревне его побаивались, особой дружбы он ни с кем не заводил, и тоже, как и Чан, считался частью дома Сана. Поэтому его, несмотря на всё, тоже уважали и редко в чём ему отказывали. А вот Сан ни разу не позволил ему взять на руки Юто, оттирая его от кроватки сына. Хвасан не обижался, урчал, что всё понимает, и, чтобы всё же впечатлить придирчивого волка, ещё сильнее старался приносить пользу другими способами: наладился, например, делать деревянные игрушки, обтёсывая ножом небольшие чурочки. Игрушки эти очень понравились деревенским ребятишкам, и теперь за ними часто выстраивалась целая очередь у дома Гичоля, когда шёл слух, что Хвасан вынесет их продавать. Но все самые красивые он неизменно приносил в дом Сану, смиренно прося передать подарочек от него своему будущему племяннику. Так что даже Уён не выдержал и приказал Сану не донимать больше юношу своими ревнивыми подозрениями. Однако тот пока рычал и брыкался. Чан смотрел на Сана, который качал Юто, что-то напевая ему, и думал о том, что вот, если нельзя так же, как этот волк, однажды взять в руки своё счастье, чтобы спеть ему колыбельную, а стоит ли вообще что-то затевать? И если у Нини не получится с ним забеременеть, значит он будет лишён такого счастья? Чан тяжело вздохнул, и Сан тут же обернулся к нему. Он пристально посмотрел ему в глаза и спросил: — Что-то случилось? Младший братец снова довёл тебя? — Нет, — тихо отозвался Чан. — Лисёнок тут ни при чём. Это я... сам. — Ты можешь, — кивнул Сан. — Ну, ладно. Мне домой надо. С Юто обещал Гичоль посидеть, а тебя ждёт Хвасан, помнишь? Забор. Чан кивнул: да, надо было из лесу добыть пару сосен для нового забора вокруг дома лекаря. — Малыш Доёна... Ты его видел? — спросил он у Сана. Тот помотал головой. — Меня и на порог не пустили. Ждал с Чонгу, дважды отпаивал его от обморока: этот слабак валился каждый раз, как Доён кричал посильнее. А ещё альфа!.. — А сам-то... — начал было Чан, но Сан, злобно рыкнув, слушать его не стал и под его смех и вредное "А ещё волк!" быстро ушёл.

***

Разговор, к которому Чан душевно готовился весь день, сразу пошёл наперекосяк. Потому что Нини пришёл в каком-то странном, обессиленном состоянии и тут же полез к нему на колени. Чан замер, невольно прижав омежку к себе, а тот уложил ему голову на плечо и обвис в его руках. — Так устал? — тихо спросил Чан. Нини лишь тихо угукнул. — Хочешь кушать? — снова спросил Чан. — Нет, меня накормили до отвала, — отозвался Нини и, вздохнув, спросил: — Ты ведь что-то сказать хотел, да? Что-то неприятное? Чан снова растерянно заморгал и порывисто вздохнул. Он обнял Нини крепче и ответил: — Ты знаешь, что я тебя люблю? — Ого, — тихо хмыкнув, протянул Нини. — Настолько всё плохо? — Лисёнок, — укоризненно покачал головой Чан. — Я же серьёзно. Мне есть, что тебе сказать, а тебе точно есть, над чем всерьёз подумать, но сначала я хочу, чтобы ты сказал, что понимаешь, как сильно я тебя люблю. Ты... — Он остановился, но Нини молчал. — Ты понимаешь это? — Иногда понимаю, — печально ответил Нини, — а иногда мне кажется, что ты не принимаешь меня как пару вообще. И не говори, что ты обещал Уёну и Сану. Я видел, как ведут себя альфы со своими омегами, я знаю, что ты не альфа, но всё же... — Нини вздохнул, повозился на руках у застывшего от горькой иглы в сердце Чана и продолжил: — Ты особенный, я знаю это. И горжусь тем, что стал Истинным для такого человека. Но... — Он потёрся носом о шею Чана, пуская по его телу острые мурашки. — Я-то ведь омега. И забота братьев, забота Сана мне понятна, не думай, я не дурачок. И если бы не ты, я бы покорно ждал восемнадцати лет и альфу, который сделает меня своим. Я не смотрел бы до этого времени в сторону альф, не ждал бы их внимания и не... — Он тихонько вздохнул и произнёс робко: — ...не желал бы так никого, как... тебя. Чан стиснул его в руках и, зажмурив глаза, медленно поцеловал в тонкую, пленительно пахнущую чистотой шейку. — Нини, — прошептал он. — Мой Нини... Прости меня... — Тебе не за что извиняться. — Нини откинул голову назад, чтобы дать Чану возможность поцеловать его и с другой стороны тоже. — Мне так... Так нравится быть с тобой. Ты так интересно рассказываешь, ты столько всего знаешь! Ты самый умный, самый добрый и честный — ты самый-самый из всех! И никто никогда не сможет и близко с тобой сравниться... Чан... Мой Чани... — Он отстранился и вдруг с силой прильнул к губам старшего. Чан сразу ответил на поцелуй, дал омежке его углубить, приоткрыв рот и впуская юркий жадный язычок Нини. Тот обожал целоваться мокро и сладко, так что Чан наслаждался ощущением того, как вылизывает его Нини, как собирает его тепло себе в рот, как кусает и сосёт его губы, как жаждуще стонет при этом... Естество было готово продолжить, но он, как и всегда, осторожно оторвался от разнеженного омежки и, вздохнув, прошептал: — Погоди... Послушай... — Опять ты так, — почти плача, отозвался Нини, но лишь снова опустил голову ему на плечо и добавил с невыносимой грустью: — Отталкиваешь меня... Жестокий... Чан крепко обнял его, прижимая к груди, в которой изнывало от несправедливой боли сердце, и заговорил страстно, решив, что прыгать надо сразу — и в омут: — Нет, нет! Как ты можешь так говорить? Ты разве не видишь, не чувствуешь? Я весь — только твой, я всё для тебя сделаю, я на всё готов для тебя! Но дело не во мне! Ты готов ли? — Нини встрепенулся в его руках, но Чан сжал его и не дал сказать, перебивая: — Да, да, я знаю: ты думаешь, что готов, ты думаешь, что всё просто, что я просто боюсь Сана и своего обещания ему. Не скажу, что не боюсь: я привык своё слово держать. Но раз ты так хочешь, я бы многое мог сделать, не нарушая это обещание, но давая тебе то, что ты... хочешь. — Чан остановился, сглатывая, так как жар томил грудь и горло, а горечь приготовленных слов ощущалась почти на языке. — Ты не понимаешь, кто я, Нини. Я не просто безвкусный. Так меня называли в кочевье. Такие, как я, встречаются слишком редко, чтобы народ что-то мог рассказать о нас. Многое нам дано, и ты знаешь, ты видел мои силы. Но если они привлекли тебя, то ты должен понимать: за всё приходится платить. У меня нет запаха, но это полбеды. Я готов отказаться от своих сил, если они будут мешать нам, если вдруг станут пугать тебя. Сказав это, Чан невольно замер: никогда раньше он себе этого не говорил и в этом не признавался, однако сейчас понял это со всей остротой, со всей горькой ясностью. — Я слишком счастлив здесь, с тобой, — тихо продолжил он, прижимая свою драгоценность к гулко бьющемуся сердцу. — Твои братья, Сан, Хвасан — вы стали моей семьёй, о таком тепле, о такой заботе я слишком долго ничего не знал, чтобы отказаться от этого, едва обретя. С вами давно моё сердце, моя душа, мои тревоги и надежды — с вами. Я не хочу больше бежать или искать ещё чего-то, но... Но у всего есть своя цена. И то, что у меня есть, я готов отдать. Но это не даст мне того, чего у меня... нет. Скорее всего... — У тебя не будет детей? — перебил его Нини, и Чан захлебнулся воздухом, закашлялся, косясь на спокойно глядящего на него омегу. Нини насупился и спросил: — Серьёзно? Из-за этого? — Разве этого мало? — покашливая, хрипло спросил Чан. — Но ведь это только слухи! — возмущённо воскликнул Нини. — Я порасспрашивал наших Старейшин, они ничего не знают о таких, как ты! А они знают всё! А раз не знают — может, и ты просто не всё о себе знаешь! Да и потом: если Мати Луна дала мне тебя, а тебе показала меня Истинным, почему так же не будет добра она и дальше? Почти все определяют Истинного по запаху. У тебя его нет, а я чувствую, что это правда, что ты — мой! Только мой! Я ненавижу, когда ты зовёшь себя безвкусным! Ты вкусный! Чан снова подавился от той жадной страсти, которая звучала в голосе юноши, от того огня, которым он прожигал его, глядя ему в лицо своими узкими блестящими глазами. Нини обнял его и стал покрывать его лицо острыми, кусачими поцелуями, вышёптывая между ними: — Мой... Мой... Ты мой! Не смей... сомневаться во мне! Не смей решать... за меня!.. Ты дороже всех мне... Мне не нужны дети, если они... не от... тебя!.. Чана повело. Повело всерьёз: он ощутил, как приливает к его естеству горячее, непереносимо сильное желание, как кровь начинает бурлить в жилах и звать, звать, звать его за собой. Он поднялся, держа на руках продолжающего его облизывать омегу, и понёс его в спальню. Повалив Нини на спину, он сам стал его целовать: сосать и прикусывать пухлые надутые губы, вылизывать тонкую, изумительно пахнущую морозом шейку, острые мальчишечьи плечи под поспешно сдёрнутой рубахой. Он жадно лизал острые ключицы Нини, с наслаждением чувствуя, как пальцы юноши сжимают его напряжённые плечи, и слыша, как тонко и сладко стонет его лисёнок. Впалый живот и косточки над бёдрами он тоже покрыл сладкими поцелуями, а потом, стянув одной рукой штаны с исподним, опустился жаждущим ртом на крепкое омежье естество. Нини вскрикнул, ахнул и протяжно, высоко и чисто протянул: — Ча-ани-и-и.. Да! Да-а-а... Чан брал глубоко, полностью, облизывал и ласкал языком навершие, придерживая извивающегося под ним юношу, который счастливо ахал и сжимал в пальцах его волосы. Нини пытался то отстраниться, коротко шепча, что это слишком, слишком, слишком!.. То умолял не останавливаться, ещё-ещё... вот... вот... Ах!.. Горячее семя заполнило Чану рот, Нини выгнулся и неожиданно сильно надавил ему на голову, требуя принять всё, взять всё до конца. И он принял. Взял... Дал своему омеге всё, что тот хотел от него: огромное, сладкое, запретное удовольствие от того, что жажда тела удовлетворена. Нини тяжело и хрипло постанывал, продолжая сжимать пряди волос Чана, словно не в силах был отпустить его от себя. — Ч-чан... — просипел он. — Чан... Это так... Почему рань... ше не... Чан улыбнулся, вытер рукой мокрые губы и склонился над тяжело дышащим омегой, который, приоткрыв рот, пытался поймать его взгляд собственным расплывающимся взглядом. — Понравилось, лисёнок? — тихо спросил Чан. Его естество ныло со страшной силой, но он точно знал, как решит эту трудность. — Пон... равилось... — в два приёма вышептал Нини. Его дыхание постепенно выровнялось, а глаза прояснели и теперь рассматривали лицо Чана, словно мальчишка впервые его видел. — А знаешь... — вдруг сказал он странно низким, мягким голосом. — Меня тут тоже кое-чему научили. Хочешь, покажу? — И его рука вдруг скользнула вниз, а потом цепкие, тонкие, горячие пальцы крепко ухватились за колом стоящее естество Чана. Тот от неожиданности всхлипнул и, схватившись за его плечо, зарычал: — Убери! Глупый... омега... Ты спя... А-а-хх... Чана выгнуло от того, что Нини, коварно укусив его в шею, в самое сладкое место, у основания, слева, нырнул рукой в его штаны, обхватил ствол и осторожно провёл подушечкой по самому верху — необычайно, страшно чувствительному отчего-то. Глядя Чану прямо в расплывающиеся глаза, Нини хищно усмехнулся и, склонившись к его губам, прошептал: — Мне придётся взять дело в свои руки, Чани... Ты не против? Ты такой слабый сейчас... Чан глухо застонал, ощущая, как мальчишка большим пальцем размазывает по его естеству смазку, задевая самые чувствительные и нежные места и заставляя его судорожно вдыхать. — Ну-ка отпусти мою руку, — тихо приказал Нини, и пальцы Чана сами по себе разжались, выполняя приказ коварного омеги, который уже вовсю водил по его естеству, лаская не совсем уверенно, скорее даже торопливо, но этим отчего-то ещё легче ломая в Чане все выстроенные внутри барьеры. Мысли из головы улетучились, там было лишь томное упоение и одно певучее и горячее слово: "Ещё!" Его Чан и стал выговаривать, как будто остальные точно забыл: — Е... Ещё... Ах... Нини... Ещё, ещё... так... ещё... У него не было слишком богатого опыта с омегами. Он всегда был крайне привлекателен для них, и в кочевье его внимание — обычно на одну-две ночи или когда совсем было тоскливо — льстило им. И никто не жаловался, когда он оставлял их: всё-таки он был шаманом, удовлетворять его было вроде как почётным делом, так уж было заведено у крассов. Однако он сам слегка брезгливо смотрел на тех альф, что меняли омег, говоря о том, что пробуют, сравнивают, могут поиметь всех. Душа Чана всегда стремилась к какому-то порядку во всём, в том числе и в отношении омег. Так что да, особо опытным он не был, но как делать приятное омегам знал: ему доставляло удовольствие видеть, как выгибается тонкое хрупкое омежье тело под ним, как отдаётся ему омега с наслаждением, а не потому, что так надо. Но вот чтобы его кто-то мог так уж блистательно удовлетворить — такого он не помнил. Был он холодноват и слишком, наверно, трепетен, чтобы отпустить себя полностью и взять всё до конца. Но сейчас, когда он смотрел в ночное небо, захватившее взгляд Нини, когда ощущал на самом чувствительном своём месте его сильные пальцы и горячую ладонь, которая дарила ему жаркое, страстное, распирающее изнутри удовольствие — такое, что хотелось орать и рычать, — вот только сейчас он понял, что на самом деле никогда не испытывал настоящего, с ума сводящего желания и наслаждения. Чан зарычал, зажмурился и вцепился пальцам в простынь, чтобы не сломать Нини руку, заставляя его двигаться быстрее, сильнее, только умоляюще захрипел: — Давай... Ещё, Нини, о, да, да, ещё... ещё!.. Хочу! Хочу-у... О, Нини... О, да-аа... Свой бархатный, жадный стон он услышал будто со стороны, когда волна сладкого, почти болезненной остроты наслаждения прошла у него от живота вниз, в пах. И он кончил, заливая руку своего омеги собой, содрогаясь от колющих молний, пробивающих его до кончиков пальцев, и жарко выстанывая: — Агрха-ах... Да-а... Да-а... Да, Нини!.. — Ты больше не будешь от меня бегать? — Нет, с-су... прошу... Я не буду... Не буду... — Чан почувствовал, как пальцы омеги стали снова медленно ласкать его естество, и тело снова и снова стало вздрагивать, пробиваемое сладкой судорогой, от которой Чан не мог никак очнуться. — Ты станешь моим... ты сделаешь меня своим в эту течку? Дашь мне то, что мне надо? — Дам!... О, да... да... Не отпускай... Ещё чуть... — Ты клянёшься мне, что бросишь мысли о том, чтобы сбежать от меня или отпустить меня? — Никогда! Чан невольно подался всем телом вперёд и, обхватив омегу, дёрнул на себя, заставляя улечься сверху, прижал к своей груди, а потом зашептал в волосы Нини, рассыпавшиеся по его лицу: — Я никому тебя не отдам, никогда, никогда.... Ты мой, только мой... Ты мой истинный, ты моё счастье... Я отдам тебе всё, весь мир, всего себя — только будь со мной, со мной, Нини... Мой Ни... Нини... Нини?.. — Постепенно тело перестало мучить его нескончаемыми волнами острого удовольствия, и в голове стало слегка проясняться. — Нини? Ты... — Что? — Омежка поднял голову и, томно прикусив нижнюю губу, заглянул ему в глаза. — Что-то не так? — Ты нарочно?.. — обречённо простонал Чан. — Ты... Тебе стыдно должно быть. — Я не знал, что ты попадёшься, как самый простой туповатый альфа, которого приласкал его первый омежка, — насмешливо ответил Нини и показал ему язык. — Но ведь ты не такой, да, Чан? Это альфы ведутся на такие ласки и готовы обещать горы, а потом всё забывают, как только спустят в омежье нутро. Ты же не такой? — Он склонился над обиженно сопящим Чаном и сладко чмокнул его губы. — Ты же сам сказал, что всегда держишь своё слово? Скажи мне! — Голос его стал немного капризным, но слишком уж довольным, словно мурлычущим. — Давай, Чан, скажи: ты ведь исполнишь всё, что пообещал мне? Чан откинулся на спину и положил согнутую руку себе на лицо. Этот омега... Он просто невыносим. По телу катались волны мягкой истомы, сил спорить у него не было. "Пусть, — подумал он отрешённо, — что же... Кто сказал, что из-за страха потерять что-то в будущем мы должны отказываться от того, что так сладко в настоящем? Да, я никогда не смогу отпустить этого мальчишку. Да, если он однажды променяет меня на кого-то, поддаваясь своей горячей омежьей породе, мне будет очень больно. И однажды, осознав моё бессилие в том, чтобы подарить ему дитя, он может горько пожалеть о том, что сейчас требует от меня этого... Но ведь может быть и иначе... Может же? О, Мати Луна! О, Звёзды этого мира! Молю: услышьте меня... Этот мальчик — моё счастье, этот омега — моя жизнь! Сберегите его от печали, пусть он будет счастлив! Дайте мне силы сделать его счастливым!" Нини, словно почуяв его настроение, тихо сопел у него на груди, обнимая его нежно и бережно, почти робко, словно и не он вовсе только что откровенно заласкал его, заставив кончить. И Чан осторожно, не открывая глаз, погладил его по голове, нежно перебрал несколько отросших прядок и тихо сказал: — Я никогда не откажусь от своих слов. И если меня убьёт Сан, это будет на твоей совести. — Не убьёт, — пробухтел Нини, — я попрошу Уёна, он мне должен. Чан вздохнул и сказал: — Тебе пора домой. Тебя Уён будет ждать. — Не будет, — буркнул Нини и вдруг ловко перелез через Чана к стене. — Я остаюсь у тебя. Чан приподнялся на локтях и удивлённо посмотрел на него. — С ума сошёл? Что скажет Сан? Да и вообще... — Ах Са-ан, — недобро щурясь, протянул Нини и вдруг перекинул свою длинную голую ногу через бёдра Чана и оседлал его, проехавшись по его только-только унявшемуся естеству и заставляя его со свистом втянуть воздух. Он толкнул растерявшегося Чана в плечи, и тот упал на спину, невольно ухватившись за бёдра омеги. Нини склонился над ним и тихо спросил: — Ты уверен, что мне стоит сейчас к нему идти? Хочешь, чтобы он меня увидел таким? И... — Он выгнул бровь. — ...обнюхал? Думаешь, стоит мне с ним поделиться радостью от того, что ты наконец-то поиграл со мной так, как я хотел? А? Что скажешь, Чани? Чан мучительно выдохнул и, простонав: — Ты невыносим! — закрыл глаза. — Значит, я могу остаться? — дохнул ему в губы Нини. — Можешь остаться, маленький развратник, — сквозь зубы процедил Чан. — И если меня завтра охолостят большим охотничьим ножом, то ты останешься навсегда без своих игрищ. Понял? Нини фыркнул ему прямо в губы и затем, смеясь, стал слизывать с них свою слюну. А Чан... А что Чан? Он плавился, гладил нежную кожу на бёдрах омеги, тихо просил надеть исподнее и хотя бы взять другое одеяло. Но Нини его не слушал, целовал ему щёки и шею, покусывал плечи и говорил о том, что Чан должен привыкать: он, Нини, жутко пихается во сне, так что эта ночь будет Чану испытанием. А Чан думал, что такое испытание — это счастье, которого он не заслужил из-за своей слабости и безволия. "Не альфа, — думал он, блаженно прижимая к себе тело мостящегося под его боком Нини. — Я не альфа... Я не могу нарычать, схватить за шкварник и оттащить туда, где его место. Но... Может, его место здесь? Рядом... со мной?" Он и сам не заметил, как заснул. Только вдруг всё поплыло перед глазам, закачало и понеслись мимо какие-то странные деревья, дома, лица... Он словно скакал на коне, но не ощущал скачки — только движение. А потом откуда-то сверху вдруг увидел снова ту же картину: Нини стоял посреди двора Чанова дома и держал на руках младенца в каком-то белом одеянии. Омежка смеялся, носиком водил по щекам и носику младенца, а тот смеялся ему в ответ. Чан почувствовал, как снова зарождается в нём печаль: они были так счастливы — Нини и этот альфочка. Почему альфочка? Чан просто знал. Как знал и то, что звать его будут Хэчан, что у него будут глубокие синие глаза и однажды он станет могучим и сильным воином, гордостью своего папы и большой надеждой своего... На пороге дома внезапно показалась невысокая широкоплечая фигура. Сердце Чана болезненно дрогнуло, и он нырнул вниз, пытаясь приблизиться и посмотреть на этого альфу. В том, что это альфа Нини, он не сомневался. Что же... соперника надо знать в лицо. Альфа между тем спустился к Нини и мягко обнял его за плечи. А тот, чуть обернувшись, чмокнул его в щёку и радостно пролепетал: — Смотри, у него зубик первый вылез! Не зря мы ночь не спали! Смотри! Видишь! Смотри, у него, когда он улыбается, твои ямочки! Ты счастлив? Ты счастлив, Чани? Чан замер над двумя фигурами. Он не видел лица альфы, но вот метку на сильной шее сбоку, а также волнистые волосы и ямочку от широкой улыбки на щеке — не мог не увидеть. И он уже было набрал полную грудь воздуха, чтобы яростно и громко крикнуть от счастья, как вдруг почувствовал, что всё вокруг разбивает, трескается — и он летит куда-то вниз. — Чан! Чан! Стучат! — Это был ужасно испуганный голос Нини. — Чан! Что-то стряслось! Чан подскочил и сел, с силой потирая глаза в попытке проснуться окончательно. — Чан, если это Сан, то скажи, что я сам, сам захотел! Слышишь? — Нини почти плакал, вцепившись в него. Чан мягко снял его трясущиеся пальцы со своего плеча и поцеловал их, заглянув омеге в испуганные и подёрнутые влагой лисьи глаза: — Я всё решу, малыш, не плачь. Всё будет хорошо. Он знал, что это Сан. Он почти видел его на пороге сквозь закрытую дверь. И от Сана наносило огромным беспокойством, почти страхом. Так что Чан понял: альфа пришёл не за Нини. Он открыл дверь и быстро спросил: — Доён? Что-то с Дио? — Нет, нет, — замотал головой Сан, — там, слава Мати Луне, всё тихо и хорошо. Гичоль с Уёном там. Мне... Это мне нужна твоя помощь, Чан. Прошу. Пойдём со мной. Чан быстро набросил на плечи тёплую накидку, обулся и вышел вслед за Саном. — Что случилось? — негромко спросил он, спеша за ним по улице. — Может, мне надо было бы что-то взять... с собой? Сан остановился, нахмурился, но потом мотнул головой. — Сначала посмотришь. — Кто? — тихо спросил Чан, так же невольно хмурясь. — Деревенские? Наши? — Нет. — Голос Сана звучал задумчиво и как-то растерянно. — Это... моё прошлое. Чан удивлённо приподнял бровь, но не стал больше расспрашивать. Они поднялись на крыльцо дома Сана, и вдруг на Чана повеяло огромной тревогой. Его сердце отчаянно и как-то испуганно забилось, а в душе всё перевернулось от чужой жестокой тоски, которая тянула и тянула к нему руки сквозь дверь. И он понял, что сейчас за этой дверью увидит огромную, дикую, злую силу — чёрную силу очень одарённого Сына Горного Барса.