о мелочах жизни

      когда ты грустишь, мне хочется петь. когда я грущу, ты пускаешься в пляс. и утягиваешь меня в незамысловатые, до безобразия простые движения. широкими размашистыми шагами вальсируешь, кружишь меня и кружишься сам. все быстрей, и быстрей – наступаешь мне на ноги – я же пытаюсь сохранить хоть толику равновесия, хватаясь, кажется намертво, за рукава белоснежной рубашки. я чувствую твою руку на своей пояснице, смотрю на эту ненавистную тебе маску. она скрывает большую часть лица, однако прорези для глаз и аккуратный вырез слева от подбородка позволяют мне распознать тебя – угрожающе скалящегося, щурящего нечеловеческого цвета глаза. массивная грудь то и дело вздымается, но ты продолжаешь ураганом бедствовать, и пусть музыка из твоего дурацкого граммофона давно утихла. смотришь мне в глаза, упреком ли, словом захочешь задеть – так я не горд. облить меня кислотой, так едко раньше разъедающей душу, как жаль, сейчас настолько бесполезной. ты хмуришься вечно, а я так беспечен. глупо поддавшись уловкам хитреца, уже не могу вернуться обратно. иль я сам захотел для себя такой участи? не знаю, но твердо уверен – не быть нам вдвоем. мы разные песни поем, ты о вечном, а я о земном.       ты ночью сидишь при свете луны над книгой своей. страницы алы, а знаки черны. и ты все черней. и ты все безумней, в этом омуте сумасшествия ты тонешь так быстро и так безвозвратно. вот ты есть, а вот тебя нет. ты на пороге открытия, оно изменит весь мир, а я тихо, как-нибудь сам. ты все безрассудней – сползаются тени из дальних углов к твоей голове. а я ухожу на запах костров по мягкой траве.       и ночь так свежа, и пахнет сирень – помнится мне, ты в привычной манере сарказма как-то сказал – она зацветет в феврале. гудят провода. останешься ты стеречь свою тень один, как всегда. ты писем не будешь писать и стихов про ревность и грусть. и я не опешу как в первый раз. и я не вернусь.