о мелочах жизни

голоса стихали, мужчина все дальше удалялся от людных улиц и приближался к охранникам по обе стороны ворот. те не обратили внимания, дилюк миновал их. до входа в штаб оставалась пара десятков метров, мужчина сбавил шаг, переводя дыхание. белые клубки пара появлялись и тут же исчезали у его губ. холодно, дилюк кутался в шарф. он частенько выбирался в город, в городскую библиотеку. жизнь дотторе, казавшаяся любому интересной, на деле была весьма рутинной. тот практически не выходил из лабораторий, раз за разом проводя одни и те же эксперименты, пытаясь добиться хоть какого либо результата, подписывая бесконечное количество бумаг. дилюку быстро наскучило такое времяпровождения, сидеть в четырех стенах без дела было невыносимо. он нашел утешение в книгах. классика снежной сильно отличалась от той же мондштадтской, в ней нет ничего удивительного, нет говорящих животных и отважных героев, она о простых людях. об их ошибках, местами даже нелепых, о чувствах, толкающих на ужасные и прекрасные поступки. о мыслях. вчитываясь в ее строки, погружаясь в историю, не замечаешь как летит время. для мужчины это нечто новое. дилюк с усилием открыл широкую металлическую дверь и вошел внутрь помещения. оно освещалось множество ламп, на длинном столе находилось различное оборудование. перед столом стоял доктор, не обратил на вошедшего внимания. мужчина снял с себя немного промокшее пальто, за время нахождения в коридоре остатки снега успели расстаять, бросил на тумбочку. дилюк прошел ко столу поменьше, на нем лежали чертежи и полностью исписанные листы. он мельком взглянул. у дотторе хаотичный, неразборчивый почерк, дилюк не мог разобрать ни слова. этот почерк отличался от повседневного, вероятно ученый тогда был не в настроении. его догадки подтвердились, строчками ниже жирно зачеркнута какая-то формула, да так что лист продырявлен. мужчина знал, как по состоянию писал доктор — все те же книги. читая научную и реже художественную литературу, которой владел сам дотторе, дилюк стал замечать комментарии доктора карандашом на страницах. обычно это были саркастичные замечания, ученый находил много сюжетных дыр и не желал молчать о них. там буквы, пускай и не теряя своей неразборчивости, вполне складывались в слова. длиюк оторвался от рассматривания чужих записей и, сев за стол, наконец принялся за чтение. раздался шум, доктор чертыхнулся. вновь неудачная попытка. дилюк поднял глаза, ученый маячил из стороны в сторону и, всплеснув руками, подошел к дилюку. взял ручку и начал что-то зачеркивать и писать, ручка скрежетала под рельефом стола. дотторе отошел к окну и, сняв защиту, снова вернулся ко столу. подхватив на пути табуретку, уселся на нее перед дилюком. голыми руками он держался за голову, чуть оттягивая пальцами курчавые волосы. затих. мужчина не видел его лица, однако казалось, что тот сейчас вновь вспыхнет. дотторе вздохнул, взяв тот же лист, опять принялся писать, уже спокойно. взглянул на дилюка, спустился ниже, на книгу. доктор тихо усмехнулся. много лет назад он читал эту книгу, она показалась ему смешной. для юнца, горящего к бесчеловечным исследованиям и воспринимающего людей как пушечное мясо, это была ожидаемая реакция. с того времени мало что изменилось, дотторе все также относится к людям и к роману, но уже осторожно. жизнь ему показала, что он не всевластен, что многие вещи ему просто так не сойдут с рук. благо, ученый достаточно умен, чтобы не бороться, а научиться следовать этим 'правилам'. дилюк иногда сравнивал героя и дотторе, вот только дотторе никогда не раскается.