Холод

Шуршащая, она прошла из длинного коридора в комнату. Пройдя к окну, она отодвинула штору и села на подоконник, закинув ногу на ногу. — Не против, если я закурю? Художник ответил что-то неясное, что она сочла за согласие. Она достала из кармана длинной юбки аккуратный портсигар и, жеманно прикрыв глаза, закурила. Он поднял на неё взгляд и застыл на пару мгновений, как всегда рассматривая и запечатлевая всё в деталях. — Хочешь нарисовать меня так? Моргнув, он выпрямился и подошёл к ней. — Ты чертовка, — выдохнул он ей в ухо. — Ах, я теперь не муза, но чертовка. — Будто тебе это не приятно. — Мне это очевидно. Он встал напротив, и они смотрели друг другу прямо в глаза, пока муза докуривала аккуратную чёрную сигарету. — Как думаешь, если я буду позировать обнажённой, выйдет лучше? — Я всегда только за твои предложения, но ты уверена, что лисёнок одобряет такое? — с насмешкой спросил художник в ответ. — Тебя вдруг стало волновать его мнение? Не переживай, он любит искусство, возможно, больше, чем меня и никогда не будет против моей причастности к нему. Искусительница заметила, как плечи художника стали подниматься чаще. — Успокойся. Если ты думаешь, что не сдержишься, то я могу позировать как обычно. — Только если бельё новое. — Тогда мне придётся раздеться, — медленно улыбнулась она, развязывая ленту на воротнике. — Твоя пассия знает, куда ты пропадаешь по вечерам? — Ей не нужно. — О, правда? — вскинула брови девушка, замерев руками на середине рубашки. Они снова с минуту просто смотрели друг другу в глаза. — Ты всегда сводила меня с ума. — Я знаю. Мне нравится ощущать твою беспомощность. Но всё же: что ты во мне нашёл? — Боги, прекрати. Это всё абсурд. — Абсурд, что я хочу знать о своей демонической натуре? Быть музой художника большая честь, но я хочу знать, почему удостоена я, а не сотни других, которые готовы на всё, лишь бы просто стоять здесь. — Ты не такая. — Да-да, monsieur artiste, а теперь назови хоть одну причину, по которой здесь стою я. — Потому что они готовы на всё, а ты недоступна, и я не могу обладать тобой так же, как ими. —Это всё? Как прозаично. Мужчина-охотник, ха-ха-ха, — искренне рассмеялась она, показывая острые ровные зубки, очерченные ярко-розовой помадой. — Ты всегда безупречна. Когда ты ешь, когда ругаешься матом, когда смеёшься или поправляешь макияж, когда нажимаешь на кнопку лифта, когда выходишь с растрёпанными волосами в старом шарфе… Я могу продолжать, и ты знаешь, что я буду превозносить каждое твоё действие, каждый блик света на твоём лице, даже твои дурацкие судороги, когда ты в одних колготах стоишь зимой у подъезда и куришь. — Так-то лучше. — Я нашёл в тебе то, чего не находили другие. И мне совершенно не жаль, что никто больше не видит этой красоты, потому что я не вынесу даже мысли, что кому-то доступно видеть то же, что вижу я. — Это лишнее, друг мой. Не переходи границы. Я — твоя натурщица. Смотри на меня, сколько хочешь, но не забывайся, кто ты и где мы, — произнесла она серьёзно и даже холодно. Вздёрнутый нос непроизвольно дёрнулся. — Даже сейчас, когда ты дёргаешь носом, ты будто кошка. Меня разрывает на части от мысли, что ты так же недостижима, как близка. Моё сознание раскалывается на миллионы осколков, когда я понимаю, что никогда не завладею твоей душой, пускай я могу тысячи раз овладевать твоим телом. — Замолчи, — спокойно выдохнула она, всё так же сидя на подоконнике с полурасстёгнутой рубашкой, уже просто уперевшись кистями в поверхность. — Стелешь гладко, но, если я захочу красивых слов, я могу просто пойти домой или прочесть что-то из Набокова. Ты рисуешь или как? Он молча отвернулся, разбирая краски и кисти. Натурщица подошла к нему сзади, сбрасывая платье-рубаху на пол, и приобняла за плечи. — Ты всегда знал, что я не буду твоей. Не разыгрывай драму для пустой публики. Упивайся своей ничтожностью, рисуй картины, уводи меня из дома на ночь, но не грузи своими переживаниями. Теперь полностью обнажённая, натурщица легла на диван, такая же безразличная и холодная, какой была всегда. — Если бы я могу хоть ещё раз увидеть твою улыбку, когда ты идёшь навстречу мне… — прошептал художник, полагая, что она не услышит. — Человек всегда собственными руками рушил рай. Ты добился, чего хотел — рисуешь меня. На этих картинах я всегда буду твоей.