Приключения Ярославы

Было это в 1851 иль в 1852. За Уралом, в Сибири, в деревушке одной. Жили там крестьяне вольные, жили да не тужили. Барина у них не было, разбойники хоть и нападали, но редко. И жил там кузнец-кудесник один, звали его Василий Пассионов, но изредка его кличали Вакулой, в честь того самого кузнеца, что к матушке-императрице Екатерине летал на черте окаянном, да черевички просил. Ведь талант у Василия был не только ковать железо, но и силой овладевать непомерной, но об этом не сразу. Жили сибиряне, не тужили, работать ходили: кто в лес, кто за животиной ухаживать, а кто-то вот в кузницу шел, присвистывая тихонько, чтоб деньги не проподали. Это и был славный Василий Тимофеич. Шел он, значит, и думал: «Славный день, однако. Вот бы вновь сделать что-нибудь эдакое для женушки моей, чтоб закраснелась, засмущалась!» Сказать надобно о нем поподробней. Отец его, Тимофей, тоже был кузнецом. И отец его, и отец отца, и дед отца, и дед деда — все были кузнецами. Но особым талантом выделялся именно Вася. Корова копыто подвернула? Да не беда! Сделает Вася укрепление надеждное — и все, корова скачет быстрее лошади. Коса затупилась? Василий исправит. Веревка в колодце оборвалася? И это не проблема: Василий Тимофеич такую цепь скуёт, что вовек не проржавеет и не оборвется. А украшений то, ой батюшки! Розы, сердца, голубки. Да даже икона, и то из железа. Хорошее настроение, словно ветер сопутствующий сопровождал Василия по пути в кузницу отеческую. Но лишь подошел Пассионов к ней, как вдруг зазвонил колокол церковный! Пожар? Аль другая беда приключилась? Разбираться некогда, торопиться надо. Вася вот и побежал. «Может, душеньке родненькой сказать об этом? Да не, пусть отдохнет, к тому же, думаю, мы и сами справимся, почто её тревожить-то?» — думал Василий, подбегая к мужикам. — Мужики, чаво стреслось-то?! Пожар иль другое? — Да какой пожар, кузнец? Пожар ток в печи у тебя! Тут эти, каких там, хусары или другая шелупонь шо-то нам зубы заговаривает! Похляди сам, Василий. Эт что за чертовщина бесстыдная? — Да брось ты, Хрихорий, можешь матюхаться, что уж нам? — Да Хосподь Бох не простит, а ты такое мелишь! — Успокойся, Хриша! Знаем мы, какой ты сквернослов. Хотя, смотря на этих вот — ряженных петухов — не разъярился бы только блаженный… Так что же случилось в деревушке сибирской, трижды никому не нужной? Да черт знает. Ой, бес попутал, но он шалости в сей сказ вставлять невпопад будет, на то и бес. Так вот, никто не знал, никто не ведал. А происходило следующее. Пришли гусары, все ряженные, с усами все да с ружьями. И вот один из них — голосистый самый — читал: — Граждане уважаемые! Я — представитель леди Байрон, барыни по-вашему! Она выкупает всю эту деревню в радиусе километра одного, версты по-вашему! — По-нашему, по-нашему! Да какое по-нашему?! Ты чего зубы заговариваешь да голову морочишь ты, псина шелудивая! А ну катись отцуда на все чатыре стороны! — Молчать!!! Вы все, мужичье пьяное, ломанного цента, гроша по-вашему, не стоите! — Да мы сейчас вас, щёголей!.. Мужики ринулись на гусар. Те же не стали доставать свои шпаги, ибо приказ был не калечить деревенских. Но сдерживать их было трудным. Василий же не желал так же рьяно, как соседи его, биться с гусарами, а посему уж удрапать хотел по добру, по здорову. А мужики как навалились, как рассердились. Но тут гром прогремел средь ясного неба! Мужики расступились, а Васька за забор перелез ближайший. И тут все крестьянские увидели высоко поднятый пистолет. А кто держал-то орудие? Батюшки, это была…женщина! В шубе черной, шапке меховой, из соболиного и медвежьего меха, и это лишь для неё потеха. Хоть стояла она позади всех, но было видно её даже с самого дальнего края деревни. Когда гусары расступились, эта женщина опустила пистолет и пошла самым элегантным шагом, каким только можно вообще ходить. Она даже не ходила — она плыла по воздоху, как черная царевна-лебедь! А на лице была такая улыбка, что заморская Мона Лиза обзавидовалась бы, увидев такую завораживающую улыбку. Глаз не было видно, осанка — идеальна, а рост… — Ёкарный бабай… Матфей, ты ж, вроде, счету учился, сколько в ней длины? — Один, два…одна сажень без чети и один вершок! — Может казённая сажень? — Эт с шапкой. — Но все равно…вот это крепость, Хосподи помилуй… Но вот женщина остановилась. И начала она вещать. Оооох, как же прекрасна была речь заморской барыни. И никто бы и не подумал, что речь неродная ей, отнюдь! — Господа. Я — леди Байрон. Раз уж солдаты не смогли до вас донести информацию важную, то сделаю это я. Итак, я скупаю русские деревни и ищу в них талантливых людей, что помогли бы на родине моей — в Англии! А так вы можете собрать оброк в размере 20 тыс. рублей, чтобы стать вновь вольными. А теперь вопрос — где тот мастер Василий, что чудеса творит? И тут крестьяне обомлели. Увидели они глаза Байрон…ба! Они ж разные! Один глаз был фиолетовый или пурпурный, а второй — синий, словно лазурит. Тени над глазами тоже были синими, а от нижней губы шла синяя полосочка, прямо до подбородка. Сами губы были темно-голубого цвета, что еще больше подчеркивало ту полосочку странную. Все обомлели настолько, что даже прибежавший дьякон перестал Богу молиться. Ведь перед ними — богиня! Но тут она обернулась и пошла к тому забору, за которым прятался Васька. Тот стал молиться всем святым и Богу, чтобы эта женщина не заметила его, не увидела. Но тут над ухом кузнеца молодого шепотом Байрон произнесла: — Good morning, darling master! — Тебя что, бес за язык тянет? Что за речь иноземная? — Ничего, ты попривыкнешь к языку, — с этими словами леди взяла и подняла Пассионова за шкирку, после чего поставила его на землю. Стоит отметить, что рост Васи был равен ровно одна маховая сажень, оттого он казался отроком пред Байрон. Та приобняла, но для Васи крепко схватила и заковала в своём объятии холодной рукой, кузнеца и направилась к повозке. — Садись, мастер. Поедем на поезде. — Куда? — В Англию. — Но у меня есть!.. — Не важно, кузницы у меня вполне не дурны. — Я не про кузницы, я про свою же… — Молчи! — прикрикнул на него гусар. — Лучше не перечь, а то познакомишься с железом ещё ближе! Вася замолчал и погрузился в тяжкие раздумья. А мужики смотрели повозке вслед и стояли. — Ну…что теперь? — Эх, хороший был мужик! Что ж, теперь знай, как поминали! — Все, работать пора! Соберем оброк и снова станем вольными. — Походите, мужики! А кто ей скажет о Васе? — Ей? Кому ей? — Ну… — крестьянин наклонился, чтобы слышали не все. — Ярославе. Ему дали по лбу, а кто-то и подзатыльник добавил. — Молчи, пес шелудивый, собака смрадная, дурак ты эдакий! Ты хоть понимаешь, что она устроит, прознав о муже? — Но она ж вдова теперь, знать должна об этом! — Не расскажем? — Да не, зачем? Нам жизнь дорога, так-то. — Походите…а Матфей где? А Матфей шел. Ему было 16 лет от роду, маленький еще. Не видел еще ни разу эту Ярославу в гневе. Шел он, значит, долго, прям до края деревни дошел. Видит — изба, чуть больше остальных, но не сильно! Чай думает — дом Пассионовых. Ну вот зашел за калитку, услышал лай, но собаки далеко были, и на привязи. Но паренек осознавал, что собаки эти — еще цветочки. А вот ягодки начнутся с открытой двери в избу. — Ярослава, жена кузнецова, весть есть для тебя о муже твоем!.. Матфей чуть не воскликнул: «Матерь-Богородица!» А все как раз-таки из-за кузнецовой жены. Была она ростом таким же большим, что и заморская барына Байрон, с длинными красными волосами до пояса. А спина то…такой широкой спины с буграми не видел молодой Матфеюшка. Плечи такие только у богатырей представлял. А руки-то, руки! Сразу видно, что не только за домом следит — но и мужу помогает, и работает исправно! И сказано ранее было её красивое имя — Ярослава… Ярослава что-то размешивала в горшке, прежде чем в печку его сунуть. Но прервалась она от дела. Она поернулась и окинула взором отрока. А сам отрок еще больше был удивлен. На лице её были веснушки, но даже они, являясь солнышками маленькими, не смогли смягчить суровый взор жены кузнеца. Если все тучи собрать в густую, тьму тьмущую, не передаст она и частицы жалкой всей той суровости, что было на лице Ярославы Пассионовой. На ней была лишь одна рубаха, подвязанная ниткой красной, да лапти. Если отрок Матфей так был сражен спиной ярославиной, то от переда её он от смущенья на месте чуть не провалиться. Руки спереди оказались еще больше, ноги тоже были довольно широкими, а грудь тем более. Она окинула отрока своим взором хладным и спросила: — Так что ты хотел рассказать, донести мне, отрок?