Приключения Ярославы

Где-то близь Днепра, июнь 1851 года

— Ох, это, конечно, та ещё морока, проходить столько стран! Когда ж Россия будет? — возмущался Николай. — Нескоро, Коля, нескоро, — говорил уставший и еле шедший Вася. В пути они уже были около двух месяцев, причем было не ясно — они уже дошли до Российской империи или ещё нет? Единственная, кто не возмущалась или что-то говорила, так это Ярослава. Когда её из Лондона увозили с кузнецами, Сандра — как оказалось, служанка Байрон (и кое-кто ещё, но об этом позже), — купила ей сапоги кожанные, а то негоже ходить босой по земле, хоть и матушке, но не всегда чистой. Одежду из шкуры медведя она сложила и в руках несла, а сама обачилась в бинты и шаровары с кушаком, где-то найденные, что делали её похожей на могучую такую казачку. И вот шли славяне, шли, и тут Васыль как схватиться за голову, как закричит: — Да это ж мои края родные! — Точно? — Да точно! Эта дорога, по который мы идём пешим шагом, ведёт к Полтаве! А по пути и село родное! — Какое село? — поднял взор уставший Вася. — Богодуховка! Так чего ж коней не гоним? Поспешим! — и Васыль побежал. Николай с Василием еле-еле поспевали, а Ярослава все также шла спокойным шагом. Было тогда утро ранее, но уже светлое, безоблачное. Только-только петухи закукарекали, только-только люди добрые вставать начали. Но не успели все проснуться от крика петушиного, как тотчас вскочили от крика человеческого. «Эге-гей!» — кричал бежавший Васыль, руками размахивая. Сначала селяне уж собрались колотить незваного гостя. Но, прислушавшись, распознали в нем товарища своего. — Хлопцы! Це ж Василь, братці! Зустрічайте його, славного Хлопця, — прокричал один из местных. Ну они и побежали встречать. Детина голубоглазый остановился на улочке, а к нему уже подтягиваться стали. Все прибыли: и хлебопашцы, и казаки, и жены их, и дети. — Де ти пропадав? Ми свічками за упокій твій мало не всю церкву змусили! — Братцi, як видите, я целёхонек и здоров! — сказал Васыль. — А ещё товарищи со мной, во! — указал подмастерий на Николая и Ваську. Те встали, как вкопанные. — Товарищи? — переспросили его селяне и обступили русских кузнецов. — А ви хто? Щось ми вас не знаємо. Иностранцы? — Нет, свои. — Ааа, свои! Яка радiсть! — восторженно молвили хлопцы. — Ну, тогда скажите, куда путь держите? — Я — в Тулу, а он — в Сибирь, — сказал Николай. — Сибирь? Це ж далеко. — Так я ж живу там, — ответил Вася, усы почесывая. — Вот те на…о, Васыль, глядiти, Iван iде! Вдруг вышел высокорослый и широкоплечий мужик. Казалось, будто богатырь вышел! Был он с сажень церковную ростом да в весе пудов так семь. Глаза карие, усы густые, голова лысая. То был кузнец Иван Поддубный, да не подумайте чего — то был дед знаменитого борца, а не он сам. Просто весь род Поддубных — богатыри великие, казаки удалые! Все рослые, все сильные и славные. Собственно, таким и был Иван-кузнец. Подошел Иван к Васылю, крепко руку пожал. — Здравствуй, як ты? — Не хвораю и тебе не желаю того же, мастер! — Ну, это хорошо. А эти кто будут? — Товарищи мои, тоже кузнецы. — Хм, товарищи…значит, не тебя одного та панi проклятая забрала, — сказал Иван и обратился к кузнецам: — Добро пожаловать, кузнецы молодые, к нам в Богодуховку! — Постойте, так ж жена моя ещё идёт! Скоро будет, — сказал Василий, ошарашив всех. Иван остановился, а как взгляд поднял — удивился. — А не она ли идёт сюда? Сельчане тоже посмотрели, да обомлели. А Ярослава просто шла вперёд, не обращая ни на кого вниманья своего. И вот подошла она к мужу своему. — Мати чесна…яка велика жена его, — зашептали люди. Иван же, усы пригладив, спросил: — Жена? — Жена. Следовало молчание. Никто не шелохнулся, никто, кроме пришедшего с отцом Максимки Поддубного. Тот побежал к себе домой, минуя заборы, дома, животину гуляющую. Вот он прибежал к родной мазанке, вбежал внутрь и устремился к скамье, на которой спал человек высокого роста. — Мати, мати! Вставай, гости у нас! Ему не отвечали. — Там ковалi пришли, и Васыль вернулся с ними! Названная мать ничего вновь не отвечала. — И тiтка с ними, большая-пребольшая. Прямо как ты! Вдруг резко подскочила мать Максимки, кузнецова жена. Волосы цвета спелых колосьев упали ей на плечи, а зелёные глаза блеснули в тени. — Тётя, говоришь…ну зараз я с этой встречусь…потолкую с ней, сукою. Вышла она, наскоро натянув шаровары, кушак с рубахою без рукавов и заправив штанины в сапоги черные. С Богданою Викторовной — так звали девушку, жену Ивана, — шутки плохи. А поскольку гостей незваных она страсть как не любила — разговор с ними был короче дня зимного. Нахмурив лоб, шла Богдана по дороге сельской. Пыхтела, ругалась на исконно славянском она, кулаки крепко сжала — в общем, грозно выглядела женщина. Максимка бежал за ней, не подозревая о событиях скорых. Удалые хлопцы да красны девицы, а также другие жители деревни сопровождали героев наших, попутно уговаривая их остаться на денёк: — Да побудьте у нас! Отдохнёте, а после дальше путь свой держать будете! — Некогда! Торопиться надо нам, но спасибо за радушие, люди славные! — перекричал всех Васька, семеня за спокойно идущей Ярославой, которая вдруг остановилась. Сибирячка слегка приподняла брови, когда увидела такую же, как и она, крепкую женщину, правда меньше и с волосами цвета колосьев. Стояла она скалою, взором своих очей зеленых прожигая. Вася, впечатавшись в спину жены, тоже остановился. Шум и гам прекратился: кто, как ни сельчане, знал характер Богданы? Когда она стояла скалою, взором прожигала, всем ясно становилось — будет гроза. Ярослава хоть и чуяла неладное, но не беспокоилась. — Эхей, хлопцы. А шо это вы не в полях, не в кузницах, а праздно шатаетесь? — строго спросила Богдана, медленно подходя к сибирячке. — Негоже незваным знаходитися здесь. — Богдана, світло моїх очей, они всего лишь путники. Им просто надо пройти, — спокойно сказал Иван-кузнец. За годы жизни супружеской он знал, какие слова надо сказать слова, чтоб женушка не тревожилась. Но ей было не до своих убеждений — тут было уже другое. — Походь, Ваня. Тут у меня личные дела, — произнесла Богдана, вплотную подойдя к Ярославе. И как только Богдана задрала голову — Пассионова на голову выше оказалась, — произнесла: — Чого дивишся, колода? — …и тебе здравствуй, — молвила сибирячка и попыталась пройти. Но Богдана телом остановила её. Тогда Ярослава шагнула вправо — Богдана шагнула влево и вновь закрыла собою дорогу. Ярослава влево — Богдана вправо. Ярослава два шага вправо — Богдана два шага влево. Пассионова слегка нахмурилась и попыталась пройти вперед, игнорируя белокурую украинку. Но та лишь сильнее ногами вперлась в землю. — Не пропустишь? — Нет. В обход идите, — сказала Богдана, но тут она осознала, что это не выход. Правда, Ярослава уже спиной к ней развернулась. — Эй! Постой, постой! — Ярослава остановилась. — Т-ты даже спорить не будешь?! — А мне не хочется. Зачем тратить время на споры бессмысленные? Это только детям малым нестыдно поругаться, а мы с тобой уже не девы. У тебя ж даже сын есть маленький. Пристыдила Ярослава Богдану. Та, не зная, что делать дальше, вздохнула и спросила прямо: — А драться будешь? Ну негоже такой кабанихе не помахаться кулаками! Ярослава вновь остановилась, даже обернулась. В глазах её загорелся интерес. А Богдана продолжила: — Вот не знаю, что нашло на меня. Но уж больно хочется мне помахаться с тобой! Чую, славная будет драка… — Тебя звать-то как? — спросила Ярослава. — Богдана. — Ну так знай, Богдана, я таким не интересуюсь. — Спокійніше будь, Богдана! Просто люди пройти хотят, чого б не пустить? — сказал кто-то из сельчан. Богдана ужо подумала было все, не будет драки. Но было лишь одно решенье, чтоб сподвигнуть Ярославу подраться. — Эй, Ярослава! А Тараса Шевченко ты уважаешь? — …кто это? — не совсем уверенно молвила сибирячка. Она лишь краем уха в Петербурге — давным-давно, так-то! — слышала про Шевченко, и вообще знать его не знала. Ох, знала бы Ярославушка, как ей обернётся этот вопрос, ответ который дан был искренне. — Так и знала! — с неким злорадством крикнула Богдана, да как подскочет, да как кувыркнётся в воздухе — и ногой прямо по голове Ярославы. И вот ахнули все — сибирячка неизбежно падала на землю! Но тут тело могучее остановилось в два вершка от земли. Невероятно то было, но Ярослава, лишь пальцами ног вцепившись в почву, удержалась! Напрягаясь неимоверно, Ярослава с лицом каменным встала вновь на ноги. Богдана мгновенно вскочила, кулаки сжав. — Драки хочешь? — спросила Ярослава. Богдана сделала выпад, хотела в лицо ударить, но благо сибирячка увернулась. Богдана ударила слева — лишь край щеки задела. С разворота ногой, да в голову — пару волосков упало, но и тут Ярослава избежала удара! А после, слегка пригнувшись, ударила снизу, пошатнув Богдану. Иван уже хотел вмешаться, но Василий его остановил. — Лучше не вмешиваться, а то по шапке прилететь может, — сказал кузнец. Иван, сурово посмотрев, все же решил не вмешиваться — сами разберутся. А Ярослава с Богданою продолжали сражаться. Вот хотела Богдана обхватить пояс ярославин, перекинуть через себя — да не тут-то было! Ярослава сама схватила за край рубаху безрукваную и бросила об землю. Богдана отползла и мгновенно встала, пока Ярослава замахивалась ножиной своей могучей. Хотела было пнуть Богдану — промазала. Но ничего, сибирячка лишь ногу над собой занесла, да как вдарила ногой-топором! Хоть только землю ударила, но как вздыбилась она, будто снарядом по ней ударили. Но некогда ужасаться было: Богдана устремила кулак свой прямо в грудь Ярославы. Та приняла удар, лишь согнувшись немного. Богдана медлить не стала — схватила Славу за затылок да со всей дури заехала коленом по лику противницы своей. За нос ухватившись, Ярослава отступила, однако кровь все равно закапала. Сельчане не понимали, что делать — разнимать страшно было, но и за женщин прекрасных тревожно на душе всем было. А женщины могучие продолжали. Пока Ярослава кровь на руке осматривала, Богдана за спину ей забежала и в захват: сначала руками шею, а после ногами пояс. Ярослава даже сопротивляться не стала. Однако если смотреть со стороны, казалось, будто сибирячка несла Богдану на спине своей, как чуткий родитель несёт свое чадо на спине. — Чого ж ты не падаешь?! — недоумевала Богдана, все сильнее сдавливая шею Ярославы. И действительно, чудо чудесное! Стояла Ярослава, стояла, как Атлас, как титан небеса держащий. И просто все закончилось: Ярослава пару шагов сделала и, подпрыгнув немножко, начала падать. А с тяжестью в четырнадцать с половиной пудов падается быстрее и больнее. Удар об землю — Богдана хват ослабила! Ярослава встала на ноги, оттряхиваясь. — Не стоит дальше драться зря, — произнесла Слава, смотря на Богдану. Та, иногда кашляя, встала, вся трясясь. Стиснула зубы, сжала кулаки и ужо было хотела повторить удар ногой-топором ярославин. Но не тут-то было: сибирячка долго ему обучалась, а Богдана только сейчас его увидела. А потому просчиталась, как и Ярослава, что лишь чутка назад отпрыгнула, не предав значения опасным движениям. А стоило: Богдана хоть и неуклюжа была, желая исполнить этот удар ногой-топором, но все равно ударила…прямо в таз. Между ног Пассионовой. Настала гробовая тишина, да настолько, что даже мертвецы показались бы чересчур шумными по сравнению с сельчанами бедными. Иван и Василий глаза выпучили, дар речи потеряв. Максимка глаза прикрыл, Николай — от греха подальше — тоже. А после раздался тихий вздох. Это зажмурившая глаза Ярослава слегка склонилась от боли. Но боль ту неимоверную она выдержала, и при этом вполне достойно. Тут Богдана обратила внимание на руки противницы, да как ужаснулась. — Господь тебя упаси! Это что за шрамы такие страшные. — Кх…дралась… — еле-еле проговорила Ярослава, голову поднимая и дыхание свое восстанавливая. — Да с кем же ты так дралась, шо все руки в шрамах?! — …не поверишь. С медведем белым. Ахнули сельчане, а Богдана чуть не упала. «Дралась, да с медведем, да с белым?!» — вот что крутилось и вертелось в голове у Богданы. Однако мысли те быстро развеялись. Богдана нахмурилась, после чего схватила Ярославу за руку, подхватила сына Максимку и домой пошла семемильными. Василий, постояв, побежал вслед, а за ним — Иван да Николай. Вот и мазанка Поддубных. У двери стоял Максимка, никого не пускал, даже отца родного. — Мати сказала — не пускать! — насупившись, говорил он. — Ну раз мать так сказала, значит, надо… — произнес Иван и сел на скамью, стоявшую неподалеку. К нему подсели Васька и Николай. — А она что, правда с медведем сражалась? — Эх, да с кем только Ярослава не сражалась, — произнес Василий. — Она ещё этого медведя и съела, а из шкуры одежду для себя сделала! Более Иван вопросов не задавал. А жена его тем временем сидела с Ярославой на печке. Сидела вся мрачная, будто провинилась в грехах страшных. Ярослава же спокойно осматривалась. — Убранство хорошее. Сразу видно — хорошие хозяева живут. — С-спасибо… Тут что-то капнуло на пол. А потом ещё раз, ещё, ещё. Странно, крыша ж не протекает? А ничего странного нет: это просто Богдана плакала…а после пары всхлипов та так громко зарыдала, что сибиряка аж дернулась, а после кинулась на шею Ярославе. — Прости-и-и-и! Не знала я, окаянная, что ты и так с битвы ратной шла-а-а! Гордость моя чрезмерна была и совсем несправедлива-а-а! Столько боли тебе причинила-а-а! Ярослава же пыталась успокоить Богдану: — Ну полно тебе. Не плачь, хороше же все. Не больно мне было, жить буду. Но Богдана, искреннее создание, продолжала плакать и просить прощения. Лишь позже она успокоилась. Ярослава вытирала подолом её же рубашки слезы её солёные. — Эх, горе луковое. Да не в обиде я! Повздорили маленько, с кем не бывает?.. И, если честно, даже было интересно. — Хнык, правда? — спросила Богдана, вытерев последние свои слезы. — Зуб даю, — сказала Ярослава. Помолчав немного, та спросила: — А что дальше? — А что ты обычно делаешь после хорошей драки? — …работаю. — Да ладно! Правда, что ли? — Угу. Тело разогрето, энергия осталась — почему бы и не поработать чутка. — …знаешь, я обещалась помочь соседу нашему: ему надобно пшеницу собрать, колосья скосить. А рабочих для полей огромных мало. — Хм…ну, помогу чем смогу. — Спасибо! Знала я, что ты славная девица! — воскликнула Богдана, похлопав Ярославу по плечу. Та лишь кивнула — резкие перемены настроения Богданы удивляли похлеще кузнецов на чертях над Петербургом. Днем, уже в поле, Богдана с Ярославой орудовали серпами, кося уже спелые колосья. Ярослава заметно опережала Богдану. «Вот это силища…а ещё я против неё шла…благо, не съела меня. Она-то смогла бы!» — думала Богдана. Ярослава ни о чем не думала. А о чем ещё думать? О муже уже подумала — тому Иван кузницу показывает, о Байрон подумала — хотя и забыть хотела, но, осознав бесполезность своих потуг, решила унести этот секрет в могилу. О работе подумала немного — дальше будто ветер подхватил Славу и стал её телом управлять, а она пока в облаках витала. Но тут Богдана, не любящая тишины излишней, решила спросить: — А у тебя какая была фамилия до женитьбы? Ярослава будто замедлилась, но ненадолго. Решила все же ответить вопросом на вопрос: — А у тебя? — Извини, сестрица, но тебе я такого не скажу! Больно уж глупая у меня фамилия! — Ты все равно скажи. — Ну не хочу! Ты ничего глупее не слышала! Ярослава ужо хотела сказать, что глупее одной вещи она точно ничего не услышит, но передумала и сказала: — Слышала. Не бойся, я никому говорить не буду. — Обещай! И обещай, что смеяться не будешь! — Не буду! — Не кривишь душой? — Моя душа ровнее ствола сосны. — Хорошо. Моя девичья фамилия… Корнеплод, — на последнем Богдана скривила лицо, опустив взгляд в землю. Уши её налились красным, а кулаки чуть ли не до крови были сжаты. Ярослава постояла, репу почесала — не поняла, видимо. — Корнеплод? Картошка, что ли? — Да нет! Именно Корнеплод! Богдана Викторовна Корнеплод… Ярослава посмотрела куда-то вдаль, почесывая спину. — Корнеплод…ну, звучит интересно. — И ты даже смеяться не будешь?! — Не буду. Нормальная фамилия. — А-а ты скажи свою теперь! — Да, мой черёд. Если хочешь — смейся, она у меня тоже глупая. — И я не буду, что ты! Ярослава немного с осторожностью об этом говорила с Богданой. Ей казалось, что она непременно засмеётся — невзначай, но все же. — Дуборуб. Ярослава Герасимовна Дуборуб. Тишина. — …так это у тебя фамилия нормальная! Даже угрожающая маленько. И тут невероятное предстало: Ярослава смутилась. Никто не говорил слов хороших о фамилии. Не то, чтобы все смеялись, но потешались некоторые знатно. Внезапно Богдана рассмеялась. — Вот же ж потеха: вроде такие сильные мы с тобой, а своих фамилий стесняемся! Ярослава же продолжила работу, слегка улыбнувшись. На душе у неё было светло. Вечером, после работ томительных, сельчане собрались у Поддубных — решили гулянку в честь спасения Васыля устроить. Все танцевали, от мала до велика! Пили, ели, веселились, песни пели славные! А Ярослава рядом с Васькой сидела да молоко из кринки пила. — Все ли хорошо, красавица моя? — спросил у женушки милой Вася. Ярослава в ответ лишь кивнула. — Не волнуйся! Да, не самый радушный приём был, но они правда свои. — Я не из-за этого тревожусь, свет моих очей… Василий удивился. После он осмотрелся, подумал, усы почесал и понял, что Ярославу гложило. Вдруг их кликнула Богдана. — Эге-гей, Ярослава, Васька! Айда танцевать! — С радостью! — крикнул Вася в ответ, хватая пунцовую Ярославушку за руку. — Пойдём, весело тебе будет! Сначала сопротивлялась сибирячка, не хотела идти, но тело предательски обмякло, что позволило Василию все же вытащить Ярославу из-за стола. Встали прямо по центру. Все вокруг танцевали гопак, да так лихо, что акробаты, циркачи заморские позеленели бы от зависти! Но это и смущало Ярославу: танцевать-то ей хотелось, но не умела она. Подумаешь, не все ж умеют! Но не хотелось сильной Ярославе в стороне оставаться, и при этом не позориться. Вы скажете: так ведь свои все, никто не осудит! Правильно, никто. Но Ярославе все равно чудилось, что пожурят её… — Я тоже не умею гопак танцевать, но я попробую! — произнес Васька, «сел» на стул незримый, и стал будто пинать что-то — немного неуклюже, но танцевать он начал. Ему аж заопладировали, а Иван, не говоря не слова, встал перед Васькой и такие кульбиты вытворять начал, прям ого-го какие! То подпрыгнет и коснётся носков сапогов своих, то будто упадёт, а на деле как волчок прокрутится. Василий не сдавался: разгорячившись, он вдруг стал на руках ходить! Все смеялись да веселились, да в ладоши хлопали. А пока Богдана Ярославой занялась. — Сейчас-то я тебя научу танцевать — всех наповал свалишь! Смотри, ногу вот сюда…ого, да ты сама на себя не похожа! Чего как дитё малое стесняешься? Да не робей, давай скорей! Ногу так, руку на бок, другой — помахать, понимаешь?.. — Угу, — отвечала Ярослава, неуверенно повторяя за Богданой. Та, все больше и больше раззадориваясь, чуть ли не кружить начала Ярославу. Она брала Ярославу под мышки со словами: «Ого, а ты реально медведица…», чтобы она приседала и выпад ногами делала. Потихоньку, помаленьку сибирячка выучилась парочке движений. Богдана, гордая как за Славу, так и за себя, выдохнула. — А теперь попробуем станцевать вместе. Потом мужу верну! — отвечала Богдана. Ярослава кивнула, после чего Богдана начала отплясывать с чувством, с толкой, с растоновкой! Сибирячка, глубоко в душе восхищаясь Богданой, решила попробовать станцевать сама. И у неё…получилось! Плоховато, но получилось! — Ярослава, да ты это…этот, ну, гений, или как там! — Ну, здесь больше твоя заслуга, — произнесла тихонько Ярослава. Богдана взяла подругу за руку и пошла к мужьям. — Эй, Вася!.. — уже хотела крикнуть Богдана, но тут ей сказали, что Иван и Василий так сильно танцевали, что из сил выбились и уснули. Богдана негодовала: — Не дождались жён своих, вот петухи ощипанные! Да чтоб их черт за ноги укусил! — Богдана, типун тебе на язык за такое! — сказал Николай, уплетавший вареники со сметаной. — Это им типуны на все тело! — Богдана бы продолжила ругаться, но её остановила Ярослава. — А давай вместе тогда? С мужьями не получилось, но зато мы могли бы…вдвоём… — Хм-м… Ярослава, да ты голова! А давай! Так Ярослава с Богданою танцевали чуть ли не до утра. Народ хоть уже потихоньку и расходился по домам, но обеим красавицам могучим все равно было. Гопак был не идеален, это обе признавали, зато он был наилучшим, ведь шёл он от души, от самой её глубины. Богдана напрыгивала на Ярославу, а та под белокурой проскальзывала, и наоборот, пятками об землю били больше, чем пушка сможет выстрелить за время битвы долгой. Уже под утро вернулись красавицы славные. Пока мужики да Максимка тихонько спали, жены тихонько — ни одна половица не скрипнула даже! — пробрались внутрь и, пожелав сна покойного, улеглись: Богдана — с Иваном, Ярослава — с Васькой. Пассионовы лежали на скамье деревянной, а Поддубные — на печи. Спросите, а Николай где? А он в хлеву где-то затаился, даже я найти бы не смог. Но и он сладко спал, уж поверьте. Уже утром провожали Поддубные Пассионовых. Иван и Василий пожелали кузницам своим процветание, Ярослава с Богданой обнялись, много слов тёплых наговорили (в основном Богдана говорила), Максимке пожелали вырасти таким же богатырем, как и его отец. Много бы ещё что сказали бы они, но идти надо было — душа так и ныла по дому. И вот, ушли Пассионовы. Богдана и Иван, домой возвращаясь, обсудили их немного: — Хорошие люди все-таки. И кузнец из Василия хоть куда. — А Ярослава…думала я, что грубая она, неотесанная и вообще розбiйница та ещё. Но уж больно скромная! В общем, хорошая из неё мать будет, уверена. — Мати, а Ярослава ещё придет? — простодушно спросил Максимка. — Да вот не знаю, сыночек. Надеюсь, ещё придёт… Вдруг мимо них пробежал наспех одевающийся Николай. Поддубные взглядом его проводили, плечами пожали, хихикнули и направились дальше домой. После долгой дороги Николай и Пассионовы разошлись: они — куда глаза глядят, Николай — в Тулу, благо дорогу спрашивать он умел. Если читатель волнуется — а я надеюсь, что волнуется, — о судьбе Николая, то пусть будет покоен — дошёл он до Тулы, правда на разбойника одного наткнулся и ранение получил. Но на что Бог дал нам подорожник? Вот и Николай, приложив его к ране, смог дойти до дома. Васька и Ярослава шли тихонько, за руки держась. Сибирячка думала о Глинке, оставленном в Петербурге, Ваньке огненном, о «Первом царе»…обо всех вспоминала она, изредка вздыхая. — Как думаешь, Ярослава, скоро дойдём до Петербурга? — Дойдём, — сказала Ярослава.

Где-то близь Воронежа

В кабачке сидела кучка солдат. Гвардейцы. Сидели, пили, веселились…пока не вспоминали о задаче. Затем снова пили, снова веселились. А их товарищи по улица ходили да граждан допрашивали: — Видели женщину огромную? Высокую такую, широкоплечая такая, волосы красные. И нет, не толстые, а с телом таким, мужицким. Никто не видел. Гвардейцы только репы чесали и плечами пожимали. — И куда она делась?.. Может, померла уже, — подумал один из них. — Да если и померла, то придется нам из ада её доставать как-то тогда! Приказ есть приказ! — Да как в из ада-то? — А почему из ада? Её бы уже в рай отправили бы. — Почему? — Да она бы всех чертей замучила бы! — Твоя правда… Вздохнув, гвардейцы направились в кабак, где и были их друзья. — Ну что, нашли? — Да нет ни шиша! Все облазили, всех обспрашивали — никто не знает! — А чего мы её на суше ищем? Она ж, вроде, в Неву нырнула. — Человек не рыба, потом все равно выплывет где-нибудь. Все гвардейцы уселись: кто за столик, а кто за бочку. Достали картишки, начали играть. Обычная партия в дурака, как всегда. — На деньги играть будем? — Ну конечно. А коли нет, тогда уж имущество ставить будем. — Ага, шиш я что поставлю из дома! — сказал Василий, неожиданно севший рядом с гвардейцами. — Мужик, ты чегой-то сидишь тут? Иди отсюда! — Да дай с дороги отдохнуть! — произнес Василий, схватив бутылку от вина и сделав пару глотков. Но тут перед ним все закружилось, поплыло. Да, дорогие читатели, все верно — Васька не умел пить. Еле-еле встав, кузнец тут же чуть не грохрулся. Гвардейцы засмеялись. — Хаха, а ты забавен! — Смотри не упади, пьянчуга! — Да хах ты — ик! — мэнья нажзал?! Я тъебэ!.. — Василий сжал кулаки и попытался ударить. Но лишь прокрутился на месте и все же грохнулся на пол, чем вызвал ещё больший смех гвардейцев. — Хо-хо-хо, вот это задира! Сейчас зубы со страху повыпадывают! — сквозь смех съязвил один солдат. Василий, шипя и скалясь, попытался подняться, но ноги подло запутались, отчего кузнец сибирский грохнулся вновь. Гвардейцы уже рыдали со смеху. — Ох, вот это посмеялись на славу! А теперь выметайся, скоморох недоделанный! — грозно сказал один из них и, схватив Василия за шкирку, попытался поднять его и, доведя до двери, пнуть его и отправить в края далёкие. Но Василий не давался: тулуп, который он носил с самого момента похищенья своего, лишь остался в руках солдата. А сам кузнец лицом об пол ударился да как вскочил, сшибя с ног петербуржца. Выбежал Васька из кабака жеребцом, а гвардейцы, рты пооткрывав от удивления, рванули за ним. Но самый быстрый из них наткнулся на чей-то большой кулак. Отлетев к товарищам своим, атакованный солдат поднял глаза и обомлел. — …мужики, это она! Ярослава! Жена кузнецова разжала кулак, смотря на Василия, стоявшего за ней пьяным. После взгляда то ли осуждающего, то ли жалеющего, кузнец немного протрезвел и застыдился. Тут-то и вышел ранее сбитый солдат. — Кха! Именем Его Императорского Величества, вы арестованы! Вы должны предстать перед судом! Ярослава вздохнула. Она подошла к гвардейцам, посмотрела на мужа, а после…вытянула руки. — Хорошо. Только Ваську моего особо не донимайте. Только я тут виновата. — А его за драку пьяную! Или ты и за это наказанье понесёшь, а, святая неканонизированная?! Ярослава уже собиралась утвердительно ответить, но тут вспрял Васька. — Нет! За это я понесу сам! И лучше мне отяготите наказанье, а жене моей — облегчите! Васька выставил вперед кулак, слегка качаясь из стороны в сторону. Ярослава смотрела на мужа грустным, но благодарственным взглядом: хоть и пьяный, но он все равно продолжает защищать жену. — Друг мой сердечный, спасибо тебе, но не стоит кулаками махаться. Достаточно уже. Кузнец опустил руки и сплюнул на землю, после чего посмотрел обиженным взглядом на Ярославу. Они оба понимали, что коли мужик драться хочет, то лучше б ему подраться. Но все же сдерживать себя надобно, потому Пассионовы сдались. Их посадили в какую-то кибитку и погнали коней на Петербург. Николай Первый уже составил указ о наказаньи Ярославе: тысяча ударов шпицрутеном и сослать в Сибирь. Обговаривал он это не абы с кем, а с самими Перовским Львом Алексеевичем — министром внутренних дел, генералами и будущим императором — цесаревичем Александром. Обсуждался лишь один важный вопрос: — Ваше Величество, а не лучше ли будет сослать её не в Сибирь? Ярослава живёт в тех местах. Мы, по сути, отпускаем её домой, — сказал Лев Алексеевич. — Хм-м-м, ну тут вы правы. Но ведь не в село родное мы отпускаем эту сволочь бесстыжую, что места своего не знает. А на каторгу, чтобы пользу приносила. — Извините, Ваше Величество, — вдруг сказал вставший Александр, — но почему бы не сослать Ярославу на Кавказ? Её боевые навыки, продемонстрированные раннее, впечатляют. Может, полезнее для государства её в войска? — Кавказ, говоришь?.. Вообще я рассчитывал на смерть её от шпицрутена, но кажется мне, что шанс умереть на Кавказе крайне высок. Как раз идут там тяжкие бои. Да, целесообразнее отправить Ярославу на Кавказ! Император, генералы с Перовским и цесаревич подписали указ. Вот доставили Ваську и Ярославу в Петербург. Вышли к ним люди: то были и зеваки, и считающие Ярославу героем, сумасшедшей, идеальной женщиной, разбойницей и вообще кем угодно. Но не медведицей. Тут сибирячка увидала пса своего, Глинку! Тот было радостно побежал к хозяйке из переулка, но взгляд её остановил верного друга. Дождался он наконец хозяйку, так она близка к нему была. Но не досягаема. Не досягаема пока что. Удрученный пёс тихонько последовал за супругами, оставаясь позади людей. Вот вышли Пассионовы на площадь. Толпа стала потихоньку собираться. Тут вышел на площадь Николай с Александром в окружении генералов. Глашатый стал читать приказ: — Указом от сегодняшнего дня крестьянке Яролсаве Пассионове, жене кузнеца Василия Пассионова, из села ****, губернии ****, полагается ровно одна тысяча ударов шпицрутенами. После экзикуции, если Ярослава будет жива, её полагается сослать на Кавказ. Толпа зароптала. Тысяча ударов, это же много! Если после полтысячи спина превращалась в обрывки кожные и кашу мясную, то что же будет от тысячи?.. Каждый тревожился. Каждый, но не Василий с Ярославой. Ярослава вышла вперёд и сказала: — Принять наказание я готова, но с одним условием. — Какие мы деловые! И что за условие? — спросил презрительно Николай. — Отвезти пса моего, Глинку, в деревню мою родную. Вот моё желание. — Ишь чего захотела?! Исполнять воли последние преступниковя, это ж каким дураком надо… — Пять тысяч. — Что? — Давай пять тысяч. Уверяю, кровь не проявиться даже после пяти, что уж говорить об одной? И потом: я готова хоть тьму тьмущую этих ударов хлипких терпеть, чтобы добиться своего. Император удивился. Он уж был уверен, что сейчас о пощаде его просить будут. А тут мало того, что добавки просят, так ещё и ультиматум ставят! Не видал доселе таких государь, не видал… Что поделать, отдали приказ: пять тысяч ударов платью и сослать на Кавказ. Поскольку Ярослава не была солдатом, то через солдат её прогонять не стали. Решили к бревну приставить и отхлестать. Когда солдаты подошли к жене и мужу, последний, протрезвев не до конца, вдруг как подскочит, да как сомкнутые в замок ладони выставит вперёд, да как заорет: — А ну не подходите, окаянные! В руках у меня черт, сейчас как выпущу, как всем бес нечистый тумаков ответить! Знать будете, как со мной, Василием Тимофеевичем Пассионовым дело иметь! Люди заохали и отступились, а гвардейцы хотели было скрутить Васю, но Ярослава перекрыла им путь к мужу. — Вася, я тебе благодарна. Но сейчас будь покоен — сама справлюсь, — спокойно произнесла Ярослава. Васька вздохнул. Когда Ярославу повели к бревну, Вася выбросил на воздух горсть пороха — «черта», то бишь. Связали девицу красную по рукам и ногам. Отняли одежду из медвежьей шкуры. Сняли с неё рубаху и бинты. Удивилися грудям большим, красным лесам густым, но ещё больше широкая спина их поразила. Затем подошло пятеро солдат со шпицрутенами — каждый должен был ударять по тысяче раз. И вот, первый вдохнул, замахнулся — и просвистело в воздухе. Очень неприятный звук разнесся по площади, кто-то даже уши прикрыл. — М-да, больно бьёт Горбатский, — произнес один из генералов. Император, ничего не отвечая, продолжал смотреть. Солдаты стали каждый хлестать, не замечая даже, что следов не остаётся — Ярослава даже свистеть стала от скуки. Так били долго — минуту, десять, полчаса…секунды сливались в минуты, минуты — в часы… Невыносимо было слушать этот хлёст звонкий. Казалось, что мясо полетело бы! Но спина лишь краснела. Как скала, стояла Ярослава, храбро и безмолвно принимая удар за ударом. Лишь спустя час было отсчитано без пяти ударов пять тысяч. Крови — нет, лишь кожа покраснела. Генералы не на шутку занервничали, Васька радовался, а народ тихо, но ликовал. Лишь Николай не терял самообладание, хотя черт знает, что у него за буря на душе была. — Четыре тысячи девятьсот девяносто шесть… Четыре тысячи девятьсот девяносто семь… Четыре тысячи девятьсот девяносто восемь… Четыре тысячи девятьсот девяносто девять… Солдаты, хоть и были будто рассержены, но в душе тоже радовались. Экзикуции частые их души измотали, надежду на прощенье убили. Но судьба дала им Ярославу крепкую, Ярославу сильную, что ни капли крови не пролила и даже насвистывала песню задорную! И вот, последний удар… — Пять тысяч! Но был недоволен один из гвардейцев. Упомянутый ранее Горбатский был довольно жесток, а потому наоборот, кровушки хотел увидеть. И после удара последнего, когда еще не успели договорить порядковый номер удара, солдат, что рассердился взаправду, замахнулся сильнее обычного и ка-а-ак хлестнанул по спине Славе милой. И то был первый раз, как сибирячка могучая вздрогнула, а на спине проступили еле-еле заметные капли крови. — Ха-ха! Дура, сама говорила, что и пяти тысяч не хватит, а под конец-то кровушка и выступила! — Мерзавец! — вдруг донеслось из толпы. — Было более пяти тысяч было, обманщик! — Да, обманщик! Толпа сразу загалтела, чуть не сшибая с ног Ваську. Тот, конечно же, был недоволен, но раз Слава сказала вести себя тихо, то и будет он тихим. Но на душе все равно кошки скреблись. Но тут галдёж прекратился — к помосту вышли Николай и Александр. Солдаты сразу встали смирно, вытянулись вверх, пока отец с сыном поднимались к солдатам. — Это что за бардак? Почему народ возмущается? — Они думают, что больше ударов было совершено, — будто сам удивляясь, сказал Горбатский, — но было ровно пять тысяч! Я считал! Николай наклонился к Александру и спросил того шепотом. Александр ответил, после чего император кивнул и сказал Горбатскому: — Тебе сколько? — Двадцать семь, Ваше Величество. — А мне вот уже пятьдесят пять. Зрение уже не то, что раньше, знаешь ли — подводит иногда. Но цесаревич Александр молод и ещё не слеп, как его отец, потому за помощью обращаюсь я к нему. И он говорит… — Был совершен один лишний удар! — подхватил за отцом Александр. Толпа охнула, Николай поправил ус, а Горбатский опустил взгляд. Мало того, что правда, так и спорить нельзя было — как тут с цесаревичем и самим императором поспоришь? — Отвяжите эту женщину, — сказал Николай. Пока Ярослава одевалалась, император продолжил: — Отвезём твоего Глинку на родину, как и обещал. Только где он? — А тут, неподалёку, — произнесла Ярослава и руку вверх подняла. Глинка сразу увидел это и рванул сквозь толпу, сшибая зазевавшихся петербуржцев. Войдя на помост, Глинка гавкнул. — Вот он. Только вы его мясом кормите, а то больно кусается. Николай посмотрел на пса. «Большой, — подумал Николай. — Один займёт всю повозку… И разве Глинка — это не композитор?» — Эх, ладно. Александр, отведи собаку этой великой женщины. Потом снарядим небольшой экипаж, чтоб комфортно было ему. И накорми, чтоб не кусался. — Хорошо, — коротко ответил цесаревич и, подозвав пса, пошёл с ним к Зимнему дворцу. А Николай тем временем остался со Славой. — Ярослава Пассионова. А считал тебя сволочью наглой, но ошибался. Ты — настоящая русская женщина. Прости императора старого за мысли грубые. Но больше не повторяй подобного, хорошо? А то мало ли, что напридумывают страны европейские, раздуют из мухи слона. — Все хорошо, царь-батюшка. А когда на Кавказ отправляемся? — спросила спокойно Ярослава. — Это потом. Пока иди к мужу, погуляйте в парке ближайшем, потом уже вас доставят на Кавказ. И будет там ждать тебя сюрприз. — Что, извините? — Ну, сюрприз. Неожиданный подарок. — А-а-а-а…а мне радоваться? — Как знаешь, — ответил Николай и, похлопав Ярославу по плечу, хотел было отправился в Зимний дворец. Но сибирячка его остановила. — Просили передать, — с этими словами Ярослава, отдав бумажку от, как она думала, Байрон, и под ликование толпы, в окружении пятерых солдат, что должны были охранять их до отправки в крепость, прошла к Василию. Тот стоял весь измокший от волнения. — Вот, а ты боялся, — с легкой улыбкой произнесла Слава, обнимая мужа. Тот обнял в ответ, пробубнив: «Эх, Слава, богатырь ты…» А Николай-император, уже будучи в Зимнем дворце, читал письмо от Байрон, в котором сказано было следующее: «Я, Лилит Байрон, отдаю раннее купленные мной деревни во владение государства». Николай же тотчас и начал подписывать сей документ. Так и закончилась эта история длинная. А отсюда и хоть и ложь, да в ней намёк. Ну а ещё важно: за любое действие серьёзное нужно нести ответственность! А на сих прекрасных нотах я бы попрощался…да только вот не могу. Уж больно мне хочется ещё про Ярославу рассказать, благо есть еще да приключения в жизни её долгой! И одно из них началось с названного Николаем сюрприза… — Ба, кого я вижу? — выпучив глаза, воскликнул Лермонтов, встречая Ярославу и Васю в крепости Константиногорской, что находилась как раз-таки на Кавказе, у Пятигорска.

Константиногорская крепость, Пятигорск, Кавказ, осень 1851-го

День. В отличие от Петербурга, Сибири и Англии, на Кавказе осень тёплая. Солдаты как раз были на стрельбище под жарким солнцем. Стреляли поочерёдно, по команде и слева направо: сначала один, затем второй, далее третий и так до предпоследнего и самого высокого человека в строю. Держал он ружьё одной, целился долго. — Огонь! — скомандовал командир. Выстрел — в мешке с песком образовалась дырка, из которой песок посыпался, будто струя полилась. — Неплохо, но только целиться нужно лучше. — Хорошо, — произнесла Ярослава, перезаряжая ружьё, смотря на своего мужа, что был справа. Тот сидел, ружья осматривал, чистил иногда. — Командир! Может, не стоит чистить ружья кирпичом? Авось стрелять лучше будем. — Твое дело, кузнец, чинить ружья при поломке, а не думать об этом! Чисти давай! — нагрубил Ваське командир. Вздохнув, Василий продолжил чистить. После стрельбы учебной Ярослава подсела к мужу и стала помогать чистить ружья. Но читатели, может быть, не понимают, что делает Ярослава средь солдат? А просто все: не сидеть же сосланной крестьяне и мужу её без дела. Вот и стали они временными боевыми единицами армии российской. А знаете, кто предложил это? — Михаил Юрьевич, отчет писать будете? — Подвальный, отставить донимать меня со своим отчетом! Когда надо будет, то заполню, а пока скажи, как ученья прошли? — Успешно! — Все, свободен, — спокойно произнес Лермонтов и перевел взгляд на горы. «Кавказ…могучие вы горы. Необычайно красив твой рельеф, ни одна живописная картина не сможет передать всего вашего величия. Покорить вас сложно, а может даже невозможно», — задумался поэт боевой. После взор его заприметил несущих ружья в казарму. — Хей, товарищи! Вы как себя чувствуйте? Не заскучали здесь? — Нет, господин Лермонтов! Не скучно тут! — прокричал Васька. Ярослава не ответила, лишь мягко улыбнулась. — Да? А мне кажется, что женушке твоей без драки хорошей такой плохо! Не прав ли я, Ярослава? Вздохнув, сибирячка кивнула. — Ну что поделать. Зато работаю, и уже хорошо, — сказала Ярослава, идя вперёд. Лермонтов, хмыкнув, подошел к Василию со словами: — Скажи, а она всегда такая скромная? — Ну да. Однако если разозлить, то уж не убежать обидчику… — Это точно. В Петербурге она меня нехило отметелила… — Угу… Михаил Юрьевич, а правда, что будет наступление скоро? — Нескоро. Это говорится, чтобы солдаты всегда на готове было. Пока мужчины разговаривали, Ярослава отправилась за водой. Поскольку колодец был за крепостью, приходилось выходить. Но джигитов рядом не было, потому можно было спокойно набирать ведро воды. Пока Слава набирала воды в вёдра, вспоминала она о том, что ранее она видела двух молодых всадников. Территорию ли расследовали, иль просто наблюдали — кто знает. «Интересно, они где уже? Давно их не было. Или скачат, или уже обсуждают налёт на крепость какую-нибудь, даже, может быть, на нашу…» А на самом деле около месяца назад мчались эти два джигита по землям закавказским. За спинами — горы, впереди — родина, великая Армения, столица её Ереван. Но не к столице мчались они: целью было озеро Севан и прибрежный город Еленовка. В самом городе двое юношей стали искать кого-то. Ну, жители им сказали искать у берега. Поблагодарив горячо, они помчались к берегу озера прекрасного. Севан…будто око земли. Будто гладкое, кристально чистое зеркало, отображало Севан небо голубое. И казалось, что богатая озерная фауна плавает не в воде, а в небе самом! Но ценность озера была не только в фауне и воде. Лунный камень — необычайно красивый, из которого получаются самые прекрасные изделья — находился именно у Севана. В общем, не озеро, а чудо великое! И вот у берега сидела и рыбачила крупная женщина. В корзине уже было пару усачей и форелей. Юноши, завидя широкую и рельефную, будто Кавказ, спину и завязанные в хвост каштановые волосы, оставили коней и подбежали к ней. — Эй, Гоар-джан! Мы нашли тебе достойного соперника! — Цыц! Ахпер-джан, не мешай рыбу ловить. — Да какая рыба?! Там женщина такая же, как ты! — Ну есть и есть, мне то что? Такие как я, как она ещё много ходят по земле. Мне теперь на каждого накидываться? — спросила женщина, складывая удочку и, сняв ботинки, закатав штанины и юбку приподняв, вошла в воду по колено. Хотела она попробовать поймать рыбу руками. — А если они шароц не любят и не уважают совсем? Тут армянка могучая напряглась и сразу три рыбы выловила, да так сжала их хвосты, что чуть не оттяпала их. Но после она выдохнула и повернулась к джигитам, чтобы отнести рыбу к корзинам. Её карие глаза выражали абсолютное спокойствие, но видно было огоньки небольшие. Нос с горбинкой небольшой жадно вдыхал воздух, будто не могла армянка надышаться воздуха родного, чистого такого. Щёки были с ямочками, что предавало лицу её некие милые черты. Грудь широкую, но не самую объёмную прикрывала лишь ткань красная, на поясе был плотный кушак, а ноги крепкие прикрывала юбка до пят да штаны традиционные. Тело её было загорелым, будто отлили Гоар Химарян — а именно так её звали — из светлого молочного шоколада. Мускулатура отличалась от ярославиной и богданиной, но то была золотая середина: высокий рост добавлял объёма, но сама Гоар была коренастой. Взойдя на берег, армянка собрала свои вещи и под обомлевшие взгляды молодых ребят направилась к дому. — Вот женщина всем женщина… — Согласен, да только вот нам её не добиться никогда. Сам понимаешь почему. — Вот ведь судьба здодейка! Гоар тем временем отнесла рыбу семье своей, состоявшей из матери-старушки Вергуш и братьев двоих — Татевоса-отрока и Арсена-малыша. Сидели они перед домом своим, на лавке. А рядом с маленьким, но уютным домом, в конюшне глиняной, ржал конь Спартак — единственный конь, доставшийся от отца, зато чёрный, с густой гривой и серыми умными глазами. — Гоар-джан, ты встретила двоих юношей? — спросила мать. — Да. Рассказали они мне о некой женщине, мне подобной. — И ты поедешь?.. — …прости, матушка, но поеду. Надо узнать мне кое-что… — Куйрик-джан, пока ты в отъезде, я позабочусь о матери! — воскликнул Татевос, подхватывая корзину с рыбой и неся её в дом. Гоар репу почесала, после чего поцеловала мать и Арсена. Та её благославила, а Арсен пожелал удачи: «Аджохуцюн, куйрик-джан!» Простившись с родственниками, армянка отошла за дом, взяла мотыгу отца покойного, зашла в конюшню и вывела Спартака. Затем вскочила на него и поскакала к джигитам. Найдя их, Гоар попросила показать ей дорогу. Юноши, папахи надев, вскочили на лошадей и погнали, а Гоар — за ними. Вергуш лишь вздохнула. «Как бы беды не приключилось с моей дочерью…» — думала она. А Татевос, освеживающий рыбу, надеялся на победу Гоар. А троица — гордые джигиты и армянка могучая — гнала вперёд, за другую сторону Кавказа, оставляя лишь пыль за собой. — Гоар! Пока не ушли далеко, скажи, — прокричал один из наездников, — правда ли, что у тебя настолько глаза зоркие, что ты видишь прямо отсюда видишь верхушку Арарата? — Конечно! Я даже вижу соколов, что витают над самой вершиной! Ярослава воды набрала и уже собиралась уйти, как вдруг она услышала топот коней. Обернулась — трое скачут. И как раз те два джигита, которых видела давно ещё. Но с ними была ещё и женщина большая, которая и привлекла внимание сибирячки. Армянка тоже дивилась увиданной женщине, сразу распознав в ней достойного противника. — Это ты шароц не любишь? — Что? — Ну, шароц. — Не знаю я такого. — Это блюдо вкусное. Хочешь приготовлю. — Сначала скажи мне, кто ты. — Я — Гоар! А вот фамилию не скажу, стыдно мне… «И у неё с фамилией беда. Что-то мне это напоминает…» — подумала Ярослава. А после спросила: — И чего же ты приехала? — Драться, конечно же! «Да ёкарный бабай, что ж такое, чего неймётся этим людям?» — про себя возмутилась Слава, а после, вздохнув, произнесла: — Сейчас воду отнесу… — Да, ждем тебя здесь, — произнес один из парней. Ярослава, взяв полное ведро, ушла к солдатам, ища Лермонтова. К ней подошел Вася. — Ярослава, свет моих очей, что случилось? Кого ищещь? — Лермонтова. Мне драку предлагают. Вася замолчал. Он сжал кулаки, после чего тихо спросил: «Кто?» Ярослава приобняла за плечи мужа и сказала: — Не волнуйся. Я уже троих одолела, одолею ещё одного супостата. — Но не дают они тебе жить спокойно! И кто я, раз допускаю подобное?! — возмутился Василий. Он, ярославину руку убрав, направился за крепость. Как раз подошел Лермонтов. — А куда это он собрался? — Да вот опять ко мне пристали — драться хотят со мной. А Васенька недоволен, вот идет к ним. — Ситуация сложна…но я бы не стал отказываться, особенно если это дело чести. — Чести? — Любая дуэль — дело чести, а для жителей гор этих великих честь — наивысшее дарование! Опорочить себя — это как себя самого убить. — То есть, не отказываться мне от этого?.. — Да. К сожалению, но это необходимо. Ярослава молча кивнула в знак благодарности, а после направилась к армянке быстрым шагом. Вася уже был за пределами крепости, но благо его жена настигла. — Послушай, Вася. Я…не могу отказаться. Извини, лучик мой солнечный, но мне правда надо. Василий смотрел на жену серьёзным взглядом. Он ничего не говорил, но глаза его ясные все на душе его отображали. Он вздохнул, но после обернулся и продолжил идти. — Раз сражаться решила, то сражайся. Но все равно мне за тебя всегда будет тревожно! — Извини… Васька вдруг взял Славу под руку. Девушка смутилась, отведя взгляд. — Все хорошо. Не могу же я тебя на замок запереть. Знаю я тебя, моя ты красна женушка. Ярослава слегка улыбнулась. И вот подошли они к кавказцам. Гоар напивалась хладной водой, заглатывая литрами воду. — Хей! Пришла Ярослава! — крикнул Василий, держа женушку за руку. — О, а ты кто? — спросила Гоар, вытирая губы. — Я — муж её, Василий! А Ярослава — самая прекрасная женщина в жизни — жена моя! — после слов этих Слава залилась багрянцем. — Ого, я бы тоже жену хотела бы, хаха! — сказала Гоар, разминая руки, плечи. Васька и Ярослава переглянулись. — Драться только будем не на равнине. — …а где тогда? — спросила Ярослава. Гоар, усмехнувшись, указала назад, на горы высокие. — Будем сражаться в горах. Тут встрепенулись джигиты. — Гоар-джан! Драться в горах — опаснее прыжка в огонь! Сорваться в пропасть — жизни конец! — затараторили оба. Гоар, не слушая, смотрела прямо на Ярославу, что пристально наблюдала…не за армянкой, а за горами. За Кавказом высоким, Кавказом великим. Вроде просто горы, но столько в них красок, столько оттенков. И драться в таком живописном месте грешно было, как считала Ярослава. — Почему же именно в горах? — спросила она искренне. — Да вот не знаю. Сложнее, что ли. — Но ведь красивы эти горы, зачем же осквернять их? Гоар не удивилась, однако вдруг понимание и некое сочувствие проявилось у неё к сибирячке. — Ну, понимаешь, Ярослава, — сказала Гоар, подойдя к сопернице, — эти горы и правда прекрасны. Но знаешь, что ещё придаёт величие Кавказу? Посмотри внимательнее, — Гоар положила руку на плечи Ярославе и стала указывать на горы. Джигиты возмутились небритому лесу Гоар, но слышать она эти упрёки не хотела. — Здесь происходили такие сражения, что дух суровых туров и зубров могли бы захватить… — И взбодрить дух суровых мамонтов? — спросила Ярослава. — Мамонты? Это кто? — Лучше потом расскажу. Продолжай, пожалуйста. — Хорошо. В общем… Вдохни воздух. Чувствуешь? Воинами пахнет, богатствами природными! Силой, красотой, долголетием…чувствуешь?! — Ну, есть что-то такое… — Да, да! Теперь понимаешь? Потому сражаться надо именно там. Ярослава лишь кивнула — мол, поняла она. Гоар улыбнулась, похлопав сибирячку по плечу. Могучие женщины встали у подножия гор. Армянка привязала коня к колодцу, а Слава на прощанье обняла мужа своего. — Сил тебе, Ярославушка, — сказал он. Жена его вновь смутилась. — Не опозорься. Сил тебе, Гоар из Восточной Армении, — сказали джигиты. Гоар им кивнула, ухмыльнувшись. — Умру, но не проиграю! — бойко произнесла армянка, после чего подошла к Ярославе. — Готова, огневолосая? — Да, — кратко выразилась жена кузнецова. — Тогда давай начнём. Кто первый сможет удар нанести, тот и побежит в горы первым. И смотри: в горах кидаться камнями будем. — …зачем? — Это если отдалимся сильно друг от друга. Ярослава лишь кивнула молчаливо. И вот встали они напротив друга. Трепать языками более не смели — чего дело тянуть?.. Гоар со скоростью тигра занесла руку и устремила удар прямо в лицо Ярославы. Но та не пальцем делана — отпрынула назад чутка, а после схватила противницу за руку и через себя как кинула! Гоар кубарем покатилась, но после встала на руки и, подпрыгнув на них, вновь встала на ноги, после чего резко повернулась — она спиной к Ярославе стояла — и попыталась со всего размаху ударить ей по коленям. Конечно Ярослава отпрыгнула, но как ей повезло, что обладала Слава скорой реакцией: армянка, после неудачного пинка, встала на атакующую ногу, вес свой немалый — при росте в одну сажень церковную и один вершок она весила целых три контаря! — перенесла на неё, а правую руку согнула в локте и пыталась зарядить сибирячке в сплетение солнечное. Но хоть Слава закрылась, она все равно почувствовала боль неслабую. Руки Гоар необычайно сильны — она может голыми руками разорвать шкуру быка! Ноги Гоар быстрее, чем ветер — может весь Севан обежать за полчаса! Но, наверное, задаётся читатель вопросам — откуда силища такая? А все просто: отец её, Арсен Химарян, был борцом. И дочь свою единственную премудростям научил, ибо кто ж ещё должен потомкам нести знания великие? Только дети наши, а после их дети, затем их дети и так до скончания времен… Ярослава, откинутая ударом армянки, приземлилась на ноги. Но тут в неё полетела нога босая, а потому сибирячке пришлось «упасть». Но успела-таки Ярослава руки назад завести, чтобы не падать на землю песчанную. — Ого, и у тебя леса дремучие! — воскликнула Гоар, с молниеносной скоростью направив ногу вниз, дабы все же задеть противницу. И вот пятка ударилась…о землю. А Ярослава, мгновенно перевернувшись и встав на ноги, повернулась вокруг себя и уже было хотела зарядить в лицо Гоар «пушечным залпом», а в качестве снаряда использовать свой кулак. Но Гоар вдруг схватила Ярославу за руку — сильнее некуда уж было! — и, подпрыгнув, обхватила ручищу сибирячки и ногами. Встав на лопатки свои, армянка провела захват! Пока Ярослава соображала, что происходит, Гоар начала выгибаться. Зачем? А, чтобы руку сломать! Почувствовав боль, Ярослава машинально подняла руку с армянкой вверх, чем удивила последнюю и стоявших рядом джигитов. Вася уже ничему не удивлялся. Но все же три контаря чистой силы, красоты и мышц, нарощенных тренировками изнурительными, мясом, рыбой, лавашом, держать трудно. Да и не надо было: Ярослава на одно колено упала, попутно устремив руку, а с ней и Гоар, прямо в землю! «Святой Григорий, я ж так раны серьёзные получу! Не дело заканчивать все в первые минуты!» — забеспокоилась армянка. Решенье принимать нужно было как можно скорее. И вот, идея! Гоар на мгновенье отпустила руку ногами, захватив при этом ещё и шею ярославину! Лишь полвершка разделяли Гоар и землю. Армянка так сильно сдавила шею, что Ярослава дышать не могла. А надо было! Улыбнувшись хитро, Гоар уже занясла руку для удара, да как направит кулак в лико Славы! Та, лишь на линий голову перемещая, кое-как уворачивалась от ударов Гоар, однако костяшки мощной руки армянской достигали уже кончика носа её. И не оставалось ничего делать, окромя одного. — Извини уж, Ярослава-джан, но первой побегу я! И вот, удар прямо в лицо. Он точно должен был попасть в цель, тут сомнений не было. Однако Слава вдруг…не двинула головой назад. Она наоборот, подставила лоб свой! «Хаха, вот ты и попалась!» — подумала Гоар. Но тут послышался хруст… Армянка, почувствовав боль, отвела руку в сторону и осмотрела её. С пальцев сломанных стекала кровь. — Вот она, кровь христианина… — произнесла Гоар, выпустив Ярославу. Та, освободившись, побежала в горы. — Уже? Быстро, однако… Армянка встала, порылась в кармане и достала оттуда пращу. Подобрав пару камней, Гоар неспешно пошла за противницей. Джигиты разговорились: — Рамзан, а честно ли сражаться с пращей? — В горах трудно сражаться кулаками, Ахмат, только камнями и обстреливайся. — Твоя правда… А Вася, присевший у колодца, стал молиться. «Пусть Ярослава победит и сейчас!» — думал он, иногда посматривая на чёрного коня. Скакун же смотрел на Кавказ грустными глазами: видимо, неладное чуял… А Ярослава тем временем продавалась вглубь. За те две минуты, пока она бежала, сибирячка успела подняться в гору, немного спуститься, пройти сквозь щель и пройти довольно немало. Однако Слава замедлилась — отходила от резких перепадов высоты. Да и угнетало её в горах: слышала она постоянно шум, не дававший ей покоя и возможности собраться, но как только Ярослава прислушивалась к этому гулу, казалось, что горы, обычно что тише покойников, пели хором тихим. Что за гул? Гул земли? Или то просто ветер шумит, обманывая слух? Но идти Ярославе все равно надо было. Мягкой поступью она шла, как вдруг среди гула загадочного услышала свист легкий. Откуда шел он неясно, однако Ярослава все равно слегка пригнулась. И тут, будто стрела, свист пробил воздух. Хорошо, что сибирячка пригнулась: её голову слегка задел камень летящий. Не удержавшись, Ярослава стала сползать ближе к ущелью, еле успев ухватиться пальцами за поверхность. Гоар ухмыльнулась, раскручивая пращу снова. — Извини уж! Ярослава, цыкнув, спустилась ещё ниже, злобно смотря на Гоар. Спустившись на еле-еле заметную тропинку, Слава посеменила по ней, прикрывая голову. Обнаружив камень довольно крупный, сибирячка взяла его, подбросила пару раз, а потом кинула со всей силы в сторону Гоар. Промах! — Целься лучше! — громко произнесла Гоар, запустив в полёт новый снаряд. Камень взмыл в небо, а после упал прямо перед носом Ярославы. Она, сглотнув, побежала вперёд. Так продолжалось ещё долго: Ярослава, угнетаемая гулом гор и кривыми дорожками, уворачиваясь иногда от летящих камней, не семенилась, а кралась пантерою. Гоар же во все глаза смотрела, высматривала противницу. «Да где ж она?.. Чертов гул, мыслить мне мешает!» — возмутилась армянка. А тем временем Ярослава ушла далеко. Она лишь несколько раз отвечала бросками камнями, однако не помогали они. Хитростью надо было, ну или подобраться поближе к армянке. Но как это надо было сделать? Да и зрение у Гоар, как поняла Ярослава, было острым. Нужно было…исчезнуть. Ведь чтобы спрятаться от всех, от самых зорких нужно просто исчезнуть! Однако как большая, высокая, красноволосая девушка может испариться, пропасть из виду? Ответ оказался там, где не ждали. Ступая солдатским сапогом по камню горному, Ярослава продвинулась ещё дальше. Но тут она увидела странного вида озёрко. Грязное, слегка булькующее, да и там, где неположено. Ярослава, продолжая голову прикрывать, подошла к «озеру», опустила в него руку по кончики пальцев и осознала, что то была не грязная вода, а грязь. Причем по цвету она так была похожа на горы, что голову Славы осенило. Она поспешно сняла с себя рубашку, надела её на волосы свои прекрасные, а после, вдохнув воздуха побольше, опустилась в грязь полностью. Иногда она всплывала, вдыхала и вновь погружалась. И после была вся Ярослава будто из камня. Обсохнув немного, она прижалась к стене каменной, как раз под утёсом, в тени. И стала она ждать. Ждать противницу свою, что точно не увидит Ярославу. Сибирячка так напряглась, превратилась в само ожидание, что даже дышать стала тише воя воздуха. И вот она — Гоар! Шла, размахивая пращей, оглядываясь постоянно, вглядываясь в дали далёкие. Ярославы негде не было видно. «Упала в ущелье? Да нет же, не может так быть!» — волновалась Гоар. И вот прошла она мимо грязевого источника, прямо рядом со Славой. Сибирячка напряглась ещё сильнее. Каждый мускул её могучего тела сжался и готовился к мощному толчку вперёд. Камень под пальцами Ярославы покрошился, взгляд, словно нож, вонзился в спину Гоар, в её шею открытую. Армянка все не замечала. Прыжок, разварот — нога ярославина ударила Гоар сбоку, прямо в ухо. Армянка схватилась за него, но Ярослава, в один прыжок приблизившись к противнице, провела захват удущающий на Гоар. Та, закряхтев, попыталась вырваться из крепкого захвата, но никак: в бок не прорвёшься, вперед не прыгнешь — ущелье, здравствуй, апостол Пётр. Потому пришлось армянке устремиться назад, дабы впечатать Ярославу в стену. Но Слава подпрыгнула, упёршись ногами в стену, после чего оттолкнулась и впечатала Гоар лицом в выступ. А сама чуть не упала в обрыв, удержавшись на краю. А после как накинеться Ярослава на армянку, покрывая тело противницы ударами сильными: слева, справа, снизу — отовсюда! Гоар, иногда прикрываясь, иногда пропуская мимо, иногда отвечала, да и нехило: после пары ударов в лицо у Ярославы тонкой струкой потекла кровь из носа. Все перед глазами плыло, что у Славы, что у Гоар. Армянка захватила Ярославу за пояс и сбить с ног, однако Ярослава как ухватила Гоар за шею, как ударила другой рукой меж лопаток, после вырвалась и вбок прыгнула. Ярослава вдарила по груди Гоар, ты кашлянула, но в ответ ударила апперкотом (а вот и перевод слова заморского!). И вот — кульминация! Ярослава согнула ногу в колене, замахнулась и ударила в живот Гоар. Пока армянка была скривлена ударом, Слава схватила ту за голову, подняла и сама ударила головой. И завершила она все интересным движением: прыгнула на спину, опершись руками, согнулась, будто став клубком, а после стрелою устремилась ногами в Гоар. Удар был такой силы, что сбил с ног Гоар, лишив её сознания. И вот полетела Гоар. Летела она назад, прямо над пропастью! Казалось бы, конец полета очевиден. Но Ярослава — добрая душа и справедливая дева. Она как только грохнулась на землю, тотчас же перевернулась и дикой кошкой прыгнула вперёд. Гоар уже летела вниз, но сибирячка ухватила её за ногу и уперлась другой в скалу. Армянка повисла на ущельем, а Ярослава, закряхтев, стала потихоньку отползать от края. Тяжко ей было, но вершок за вершком отползала Ярослава, лишь крепче сжимая ногу Гоар. Дернулась слегка — чуть не упала противница побежденная! Но продолжала бороться Слава уже не с человеком, а с судьбой его! Не даст она свершиться судьбе страшной, кровавой! Вытянула наконец Ярослава Гоар. Выдохнув, Ярослава, еле рубаху стащив, легка рядом — надо было отдышаться. Пока лежала она да в небо ясное смотрела, думала: «Бой выдался славным. Долгим, но славным. Только вот дойти бы ещё до крепости… Интересно, как там Вася?» После сибирячка встала, постояла немного, после чего взвалила себе на плечи армянку и пошла по протоптанным тропам обратно в крепость, к мужу любимому, к Лермонтову мечтательному… Джигиты пили из колодца да обсуждали женщин, коней, Кавказ, Гоар и Ярославу, шашлык и прочее. Но тут один из них заметил кого-то страшного, отчего мгновенно вытащил кортик и закричал: «Зарежу, шайтан!» Второй обернулся и тоже заметил «чудище», но оружие не вытащил. — Э, а это не Гоар с Ярославой? — Да какая Ярослава?! Это шайтан, ежжи! Вот, Гоар убитая на плечах! — Глаза разуй, брат! Неужто пыль дорог тебя слепым сделала? Присмотрись — Ярослава это. Правда в грязи…и с грудью голой…может, нечаянно рухнула? — …Аллах всевышний, и правда Ярослава! Прости меня, сестра, не признал тебя! Ярослава лишь посмотрела в сторону джигитов, подойдя к черному коню Гоар, отвязала его и, взяв за поводья, повела его к крепости. Конь даже брыкаться не стал — спокойным шагом последовал за сибирячкой. Кавказцы удивились. В самой крепости Ярославу встретили сначала прицелом оружейным, но как только появился Васька, закрывший собой женушку, и завопил, что если вдруг кто-то выстрелит в жену его, то в того он кинет черта карманного (Василий некоторых солдат пугал тем, что у него в кармане черт живет), признали все же в новоприбывшей соотечетсвенницу и захлопали в ладоши. Вышел Лермонтов, диву дался, запомнил образ страшный, но Ярославу тоже признал и тоже зааплодировал. Ярослава, слегка смущенная, попросилась в баню, что на юге от крепости, у реки Подкумка, чтобы грязь смыть и людей не пугать, а то мало ли. Как только известили об этом хоязина, очнулась Гоар, посему Слава её на ноги поставила. — Не болит? — спросила она. — В том-то и дело, что болит неимоверно! — ответила Гоар. — Однако славный был бой, такого ещё у меня не было. Благодарна тебе я на все времена! — армянка поклонилась. Ярослава жестом показала, что не надо кланятся. Васька тем временем сторожил в шагах десяти, чтобы никто не пробрался и не подглядел за женой. — Ну чего ты, не стоит… — Надо ж благодарность выразить! О, точно! Давай тебя омою. — Да зачем, я сама… — смущенно ответила Ярослава, но Гоар настояла на своем. — Отправлюсь с тобой и помою тебя! Так смогу отблагодарить тебя сердечно. Ярослава лишь вздохнула. Но это было согласием, потому Гоар пошла со Славой, вместе с Васькой прикрывая её. В самой баньке было хорошо. Гоар оттирала грязь от блаженствующей Ярославы, что очи свои светлые прикрыла и мечтала о чем-то. Но армянке хотелось поговорить. — Я же так и не сказала свою фамилию! — М? — В общем… Химарян я. — Хм, нормальная фамилия… — Так это для тебя нормальная! А для армян — глупая, буквально. «Химар» — это «глупый» на армянском. — Так я о тебе не отозвалась бы… Гоар смутилась. Цель была достигнута — Ярослава разговорилась: — У меня фамилия Дуборуб. Не сказала бы, что самая красивая… — Нет, Ярослава-джан! Не права ты. Хорошая фамилия, могучая такая… Настала пауза. После Ярослава продолжила: — Ты ещё говорила, что жену себе хотела…это как? — Что как? — Ну, женщине жену иметь. Как это? Не понимаю я. — Это как жена с мужем, только жён две, а мужа нет. Все просто. — Хм, поняла… Девушки продолжили говорить о всяком: поначалу о пустяках, но после чуть всю своюжизнь не пересказали. Так узнала Гоар о Богдане, Байрон, приключениях сквозь страну и море; Ярослава же изнала о роде Химарян вплоть до седьмого колена дедушек и бабушек новоиспеченной подруги. Так и прошел их день. После бани Слава с Гоар и Васькой отправились в крепость. Там Ярослава рассказала про источник грязи интересный. Главнокомандующие попросили карту начертить, так что чертежнику с Ярославой была дана работёнка на целый оставшийся вечер. Но перед этим вышла проститься с Гоар. Обнялись могучие женщины, сказали друг другу слова теплые: — Удачи тебе, прелестная Гоар. Уверена, найдешь себе жену ты хорошую. — И тебе, Ярослава, всех благ и процветания! Живи счастливо с мужем, нарожай детей, но оставайся такой же сильной! Ярослава вдруг задумалась о чем-то. Поинтересовавшейся Гоар та шепнула кое-что на ухо, прежде оглянувшись пару раз. Армянка, хихикнув, похлопала сибирячку по плечу и, оседлав своего коня, погнала в закат вместе с двумя джигитами. А Ярослава ушла работать… Спустя время прогремело «отбой!» Солдаты разошлись по казармам, в том числе и Васька. Лег он на койку нижнюю, уже натянул на себя одеяло, как вдруг скрип двери привлёк его внимание. Повернулся он и увидал… Ярославу с одеялом. — Ярослава, — зашептал Вася, — ты что здесь делаешь?! А к-как же… — Вася. Не говори, — вдруг произнесла Слава, после чего подошла к койке мужа и, краснея, спросила: — Можно лечь с тобой? Вася замолчал. Почесав репу, он подвинулся. — Ну, ложись, — произнес Василий. Ярослава легла, кущнец перевернулся набок, но тут его приобняла Слава, повернула к себе и…поцеловала. Усатик удивился. — Вася…я хочу дитятко. А ты? — …С-слава, т-ты чего такие вопросы задаешь на ночь глядя?! Н-не ожидал, если честно… — Извини… — пристыдилась Ярослава. Но Вася, спустя мгновенье, успокоился и, подумав немного, принял решение. — А знаешь…я не против, — произнес кузнец, улыбнувшись. Ярослава, вся багровая, тоже улыбнулась, после чего вновь поцеловала мужа и… А вот про ночь их я рассказывать не буду! Дело личное, так-то. Но все же поведаю я о том, что было после таких вот приключений. После ночи столь прекрасной Ярослава, конечно же, стала ожидать ребёночка. Никто, кроме Лермонтова и, собственно, Васи, не знал об этом. В 1852-м году срок их заточения завершился, и семья Пассионовых отправилась домой, за Урал. Дома их встретили как героев: жители пир закатили невиданный, а документ о покупке деревни выставили филькиной грамотой. Михаил — тот кочегар «Первого царя» — вернул Ярославе её рубаху, за что был отблагодарен щедрым ужином. Глинка, доставленный в деревню родную, вылизывал Ярославу чуть ли не всю неделю после их приезда! А после случилось чудо: родилась у Пассионовых дочь прекрасная — Святослава, а через лет пятнадцать и сыночек — Святослав. Под старость лет Ярослава уже реже стала в лес по дрова ходить, но дом содержала в уюте и дочь премудростям учила. Василий обучал сына делу кузнецовскому и гордился им, редкие слёзы отцовские смахивая. И пережили они многое: смерть Николая, воцарение Александра Второго, отмену Крепотного права, свадьбу Святы и сына одного декобриста, что увёз её в Германию после, женитьбу Святослава и доярки Фёклы, воцарение Александра Третьего и ещё много чего. Ярославе, кстати, приходили предложения сразиться с некой Мэри Филдс из Америки. Представляли рекламщики это как «Бой сибирской медведицы против женщины-гризли». Но Пассионова отказалась, ибо тогда ей уже было шестьдесят шесть лет. Вспомнилась мне та деревенька. Немного запустевшая, тихая, но все ещё живая. И помню я дом Пассионовых — обычный крупный деревянный дом. И помню я стариков двух, сидевших на лавочке перед домом, что за руки держались, да за природой наблюдали. И так я разговорился с ними, что результат душевной беседы нашей вы видите здесь — сеьдесят одна страница, посвященная жизни этой удивительной женщины! Когда я уже собирался уходить, я спросил у супругов: «В чем счастье ваше?» Ответили они мне просто, но этот простеший ответ запал мне глубоко в душу…

Любить. Вот что для нас счастье. Семья, отношения и даже дружба — всего этого не было бы без любви нашей.

И умерли супруги в один год, практически в один день. Но слава о Ярославе, что за Урал ходила за мужем, что на Кавказе была, облетела всю Сибирь, всю землю русскую и, не побоюсь сказать этого, весь мир. А славу ту несли как люди другие, так и потомки могучей сибирской медведицы.