Приключения Ярославы

I

Жена лесоруба, Татьяна, сидела у люльки да на дочку глядела. Малютка Ярослава тихонько спала, а Татьяна мужа ждала. Но вот что-то Ярославка поморщилась, поворочалась да как заныла! Мать забеспокоилась, но сразу же придумала, что делать надобно. Она быстрехонько нашла марлю, хлеба кусочек и сделала из ткани и мякиша хлебного соску. Дав её дочурке, Татьяна вздохнула и вновь села у люльки. Ярослава успокоилась, тихонько посасывая самодельную игрушку. Пришел сам Герасим Григорьевич. Человек он был высокого роста, с бородой густой да такими же бровями, глазами карими. Одежды его были больше его самого, отчего лесоруб казался великаном широким. Меховая шапка, покрывающая лысую голову, устремлялась вверх, делая выше её носителя. Сняв с себя все свое облачение, Герасим обнял жену свою. — Ну что, Татьяна, не утомилась тут? — Нет, свет моих очей. Томно не было мне. Но вот Ярослава что-то заныла, но я ей соску дала — и уснула она крепким сном, — сказала жена лесоруба и с легкой улыбкой посмотрела на люльку. Отец, улыбнувшись широко, подошел к люльке, чтоб на дочку тихонько посмотреть, но как только он заглянул внутрь, удивился. Присмотревшись, Герасим Григорьевич достал из люльки «хвостик» от соски. Соску будто отгрызли. Перевел свой взор на Ярославу лесоруб. — …она мякиш съела? С марлевой-то тканью? Хах, вот это конечно зубы у неё крепкие. — Съела? — спросила Татьяна. — Да, во, — сказал Герасим Григорьевич и показал жене «хвостик». Она лишь удивленно посмотрела, а после пожала плечами. Герасим, посмотрев ещё раз на Ярославушку, обнял жену и прошептал ей: «Бог нам подарил самое чудное создание». Маленькая Ярослава стояла на пеньке и снег выгребала с крыши, иногда сбивая сосульки. Поскольку мала она была, стояла на пеньке, поставленный заботливым отцом. Девочка, значит, убирала снег, иногда уворачиваясь от сползающих куч белых. Но вот потянулась она, встала на краю пенька, да не удержалась и полетела было вниз! Но вовремя Ярослава ухватилась за край крыши, да только пенек упал. Повисла девочка на руках, а кричать о помощи боится — стыдно. Пыталась подтянуться, дабы влезть на крышу, но не получалось! Снова потянулась она, и снова, и снова, да так приноровилась, что подтягивалась уже не чтобы залезть, а просто так, занятие забавное. Тут-то её отец пришедший заметил и диву дался. — Ярослава! Ты чавой-то делаешь? Так снег ведь не вычистишь, — сказал Герасим Григорьевич, подхватывая дочурку на руки. — Почему не крикнула? Я бы подбежал да помог. — Стыдно было, — слегка насупившись, тихо сказала Ярослава, опустив взгляд. Для девочки пяти лет она была довольно скромна. — Да чавой-то тут стыдного? Подумаешь, бывает такое. Твой батька поможет тебе, клянусь! — захохотал лесоруб, гладя Ярославу по голове. — А подтягивалась ты для чего? — Не знаю… — А понравилось? — Да! — Тогда жди здесь, я сейчас к другу пойду, попрошу о вещи одной, — сказал отец и, поставив дочь на землю, отправился к кузнецу Тимофею, отцу будущего мужа его дочери Василия. Придя в кузницу и найдя в ней хозяина, Герасим Григорьевич подошёл к нему: — Здорóво, Тимофей! — Ну здравствуй, Герасим! Какими судьбами? — радушно отозвался Тимофей, обнимая друга старого. — Да так, просьба одна есть. Я даже готов заплатить. — Ну чего ты? Для друга мне не жалко! Что, украшение хочешь аль другого чаво-нибудь? — Нет, мне палка нужна. — Палка? Какая ещё палка? — Палка, да. Длинная чтоб. — Но о чем ты меня просишь? В лесу ж палок пруд пруди, зачем тебе ещё одна? — Так я про железную. — А-а, так что ж раньше не сказал? Сейчас сделаю тебе такую палку, что будем всем палкам палка! — воодушевленно сказал Тимофей и начал приготовления. Герасим Григорьевич вышел из кузницы, дабы не мешать другу, и направился в лес работать. По возвращении Герасим Григорьевич заглянул к другу, а он протягивает ему палку железную. — Готово. Вот тебе твоя палка. Только вот я так и не понял, зачем тебе она. — Это не мне. Это — Ярославе! — произнес лесоруб и отправился домой. Тимофей лишь удивлённо вслед посмотрел и пожал плечами. — И зачем Герасиму эта палка — не ясно. Как раз подошел сын кузнеца — Васька. — Отец, а кто это был? — спросил отрок. — Друг мой сердечный, Герасим. Ты знаешь его, лесорубом работает, — отвечал ему Тимофей. — А что в руках нес? — Палку железную. Она его дочке нужна, а на кой — непонятно. Но ты не стой на пороге — сюды иди! Смотреть да помогать будешь. Василий стал помогать отцу да думать о палке этой. Летом того года ходил Васька по грибы с матерью. Подосиновики собирает, мухоморы не трогает от греха подальше. Проходят они, значит, вглубь леса потихоньку. Подосиновики пропали — стал собирать сын кузнецовый подберёзовики. Но как только подошел к берёзке одной да очи свои поднял, удивился и будто в прошлое вернулся. Меж двумя деревьями была палка — та самая из железа, что его отец для лесоруба делал! Осмотрел её со всех сторон, обошел деревья и заметил, что воткнута она в берёзки довольно грамотно, будто мастером. Догадался Васька, что это рук Герасима-лесоруба дело. Но почему так низко? Вася сам смог до неё дотянуться, а взрослый и подавно бы. — Мама! Тут палка железная, смотри! — позвал матерь свою малютка, ставя корзинку с грибами подле дерева. — И правда. Интересно, кому нужна она? — Да вот не знаю. Но мне кажется, или её отец делал… — Ну, не знаю я. Может быть и он, — предположила матерь Васи, после чего отошла. — Поторопимся, к обеду ещё успеть надобно. — Иду! — прокричал Вася и, схватив корзинку, побежал за матерью. Пару раз он оглядывался, но так и не увидел никого. И лишь как он скрылся, к берёзкам подошла Ярослава с охапкой хвороста. Подпрыгнув и ухватившись за неё, Ярослава стала подтягиваться. Вверх, вниз, вверх, вниз — усердно занималась девочка. «Как только подтянусь раза сто, так пойду к медвежатам — а то заждались они», — думала Ярослава. Так проходили дни её детской поры. — Мне уже двадцать первый год пошел, совсем уж занятой стала, но про друзей забывать нельзя, — бубнила себе под нос Ярослава, подтянувшись уже тысячный раз с двумя бревнами за спиной. Подход то был пятый, последний. Опустившись наземь, Ярослава подняла два других бревна и ещё корзинку с малиной. Направилась она к друзьям своим — медведям. То были уже не те неуклюжие медвежата — то были сильные медведи. Приветствовали они подругу свою возгласами могучими, чуть не валили с ног её. Ярослава лишь улыбалась, ставя перед ними корзину с ягодой-малиной. Те жадно морды свои уткнули в корзину и пожирать содержимое стали, а все еще не Пассионова вытерла пот с чела широкого да выдохнула. — Что ж, становлюсь я скоро Пассионовой. Редко видеться будем, но вовек не забуду я вас, ребята. Медведи замедлились чутка, а спустя мгновенье остановились. По глазам видно было — загрустили. Но Ярослава их утешила: — Да не бойтесь вы! Я ж не помирать собралась, а лишь замуж. Положив брёвна наземь, Ярослава широко руки расставила. Друзья её мохнатые, подняв морды да встав на лапы задние, подошли и обняли девушку прекрасную. Та неосознанно подняла их в воздух, продолжая обнимать руками могучими. После объятий долгих Ярослава отпустила медведей и, подняв брёвна, попрощалась с ними, уйдя от них. Вспоминала по пути она, как играла и дралась с ними, покрываясь шрамами и и становясь сильнее. Вспоминала об отце, о матери, но при этом думая о жизни будущей. О жизни будущей, и, наверное, счастливой. Ярослава шла и улыбалась, думая обо всем.

II

После Опиумных войн Байрон вернулась на Родину, в Англию. Воспоминания были не из лучших, да и руку жалко было. И вот прибыла она в поместье отца своего. Сопровождающий её слуга рассказывал, что отец сильно беспокоился, места себе не находил, в один момент состояние его даже ухудшилось. Лилит слушала все это с поникшей головой, тревожась за отца. Но благо он выздоровел и потихоньку приходил в норму, по словам того же слуги. Когда они подъехали к поместью и высадились, на Лили с объятьями набросился отец. То был старый адмирал Джордж Энсон Байрон, 7-й барон Байрон, двоюродный брат знаменитого поэта лорда Джорджа Байрона, джентльмен, любознательный и тянущийся к знаниям. Он когда-то воевал против самого Наполеона, руководил экспедициями, открыл остров Молден, а ныне был в отставке и коллекционировал различные картины, чучела диковинных животных и прочее (после его смерти в 1868 году все перейдёт в Лондонский музей). Лилит была его единственной дочерью, который старый вояка дорожил. «Ни картины, ни чучела, ни бумаги ценные не заменят мне моё самое драгоценное сокровище — мою дочь!» — так он говорил всем. — Лили, дочь моя, Господи! Как ты? Что с твоей рукой, где она? — Потеряла, — грустно опустив взгляд, проронила будущая леди Байрон, рассматривая рядом стоящие кусты. — Господи…ну пойдём тогда, пойдём. Все хорошо, ты не в Китае, ты дома, доченька! Я с вещами помогу. — Нет, ты что, отец! Я…сама справлюсь, — тихонько сказала она, подняв два тяжёлых чемодана разом. Вообще, несмотря на радость, барон Байрон заметил изменения в дочери: она была чуть выше, взгляд её был ещё холоднее, а тело стало не столь нежным, как было раньше. Этого боялся старый барон, ведь он сам проходил через войны и не желал, чтобы Лилит проходила через них тоже. Но судьба — злодейка-британка, к большому моему сожалению. Но что было, того не воротить. Прошла Байрон внутрь поместья. Ничего с отъезда её не изменилось — все также было заставлено вазами, на стенах висели картины, по углам стояли статуи. Все столь необычное, но такое родное для девушки, что невольно потекла по щеке её слеза. Но взгляд её привлёк один портрет во весь рост — человек ей показался чем-то знакомым. Подойдя к картине сей, она спросила: — Отец…а что это за картина? — О, эта? Я её купил недавно, она невероятно красива. Её рисовал русский художник Карл Брюллов. — А кто на ней нарисован. — Это Александр Сергеевич Пушкин, поэт такой. К слову, прекрасный поэт! В 1835 он посещал Египет, потому Брюллов и решил нарисовать такой сюжет. Сама картина называется «Пушкин в Египте». — «Пушкин в Египте»…а можно мне её осмотреть. — Конечно! Но будь аккуратна — полотно очень ценное! Старый барон часто давал дочурке что-нибудь поизучать, будь то окаменелость или картина. Лили поставила чемоданы и аккуратно сняла со стены «Пушкина в Египте» одной рукой, после чего стала осматривать картину. На задней части полотна она заметила некое стихотворение, предположительно принадлежавшее самому Пушкину, а также четыре рисунка. То были забавные человечки: Пушкин, Брюллов и…тот, чьё имя она знала, но вспоминать о котором ей было страшно. Повесив картину обратно, Лилит направилась в свою комнату. Сев на свою кровать, она тяжко вздохнула и задумалась, да так, что сидела вплоть до ночи и тяжко вздыхала. Лилит Байрон сильно поменялась за несколько лет после войны. Она стала думать все больше и больше о жизни, о мире, о людях, что живут в нем, об обездоленных и лишенных много. Много думала она, обогащая себя умственно, а вот физически она также себя обогащала: попросив отца об учебе военному делу, Лили стала учиться фехтованию, стрельбе из ружья и прочему. Но что-то было такое, невосполнимое, то, чему бы её не обучили европейские мастера. И вот однажды она подошла к своему отцу с таким вопросом: — Отец, а кто живет на Востоке? — На Востоке? Ну, русские, казахи, монголы, армяне, турки…племена различные, вроде. — Нет, я про самый дальний Восток. На одном архипелаге есть одно государство. Так вот, кто там живет? — А-а, ты про японцев? — спросил ей барон тревожно опустив взгляд вниз. После тяжкого вздоха тот ответил. — Японцы — страшный народ. Они могут потопить целую дивизию, закидав корабли камнями! Им не ведан страх, они готовы сожрать противника заживо, если выпадет такая возможность. Есть такая фраза: «У волка и голова отрубленная кусается». Точно также можно сказать и про японцев: многие из них настолько отчаянные, что они часто шутят про прогулки со смертью и то, что она их единственная спутница. Причем в условиях технического отставания и культурного японцы все равно могут собраться и сразиться. Единство их самое что ни есть крепкое и вечное. Подобное лишь у русских крестьян и китайцев, хотя, если так подумать, многие азиаты такие… — Я поняла. А что насчет искусства войны японского? — О-о-о, это настолько обширная тема, что хоть отдельный трактат пиши. В Японии много боевых искусств, причем самых различных. Делятся они на местные и неместные. А вот изучать их может любой абсолютно: мужчина, женщина, ребёнок или даже зверь! — А откуда ты все это знаешь? Мы же только начали раздумывать о ведении внешней торговли с Японией? — Вопрос твой резонный, дочерь. Однако мне повезло встретить не просто человека, а непосредственно жителя этой страны! Не знаю, как он добрался до Англии, но это точно японец! Лилит задумалась. — Отец, а где он? — В Лондоне. В одном из кабаков, скорей всего. Он представился как «Гнилоед», однако почему именно «Гнилоед» — не знаю, — задумчиво ответил барон Байрон — Спасибо. Я скоро вернусь. — А з-зачем тебе к нему? — тревожно спросил Лилит её отец. — Уверенна, он мне расскажет многое. Одевшись не без помощи слуги, будущая леди Байрон отправилась в Лондон. И при этом пешком! Но благо дорога к столице была знакома ей с детства, а потому она без проблем пришла в Лондон и стала искать японца по пабам и кабакам. И всю дорогу она рассуждала о природе этого грозного прозвища — «Гнилоед». А я вам скажу, читатели, что была она прекраснее всего именно при раздумьях, потому что лицо её, словно греческой богини, выражало такую таинственность, такой ум демонстрировало, а глаза её при этом блестели, словно звезды на вечернем небе. Но не только лицу её дивились: она хоть и не была тогда ещё два с хвостиком метра ростом и не столь объёмна, но все равно были видны могучие мышцы, да и рост был немаленький. Такая прекрасная Байрон искала «Гнилоеда» долгое время, пока не зашла в один паб. Казалось все спокойным, но лишь по косым взглядам в чью-то сторону было ясно, что здесь есть гость необычный. Лили осмотрелась и увидела странного человека, по приближении к которому усиливался запах гнилого мяса, поедаемого им. Как только подошла Байрон к нему поближе, тотчас же и узнала! Это был тот самый, что когда-то ей помог в Китае, на войне! — …Рюноске Уроцукидодзи… — шепотом произнесла она. Названный прекратил поедание гнилого мяса и поднял глаза. Он будто стал бледнее после их первой встречи. Глаза впали, руки, что были худыми, как и он сам, ещё больше сузились. Но чуяла Байрон, что не стал он слабее, отнюдь. В нем ещё теплилась жизнь, хоть на то и не было похоже. Но об этом свидетельствовали глаза, что заблестели при виде девушки. — Ну я. О, это же ты, Лили, вроде. А ты изменилась. Присаживайся, я тебе закажу мясо получше, — произнес он и, как можно скорее доев свое блюдо, крикнул хозяину. — Теперь давай нормальное мясо, прожаренное! — …зачем Вы едите гниль? — спросила Лилит. — Постой. Я отвечу на твои вопросы после твоей трапезы, — сказал он на английском, что только недавно заметила Лилит. И действительно, Рюноске, несмотря на свою национальность, неплохо говорил по-английски. Лили удивлялась этому человеку все больше и больше. Наконец, принесли мясо. Рюноске передвинул тарелку с едой севшей перед ним Лилит. Но внезапно он выхватил меч и взмахнул прямо перед лицом британки со скоростью света. Все в пабе дернулись с мест, а перед Лили вся жизнь пронеслась перед глазами. «Гнилоед» вложил меч в ножны и поднял с пола две маленькие точки. Оказалось, это была разрубленная напополам муха. — Не хотелось бы, чтобы на вкусное блюдо садились мухи, — сказал он и откинул мертвое тело насекомого, после чего скрестил руки на груди. Немного успокоившаяся Байрон начала есть. После трапезы британка и японец гуляли по Лондону, ведя беседу. — Так зачем Вы едите гниль? — Это мой путь. Я ем гниль, чтобы в один прекрасный момент вспороть себе живот и отравить людей, — спокойно и монотонно сказал Рюноске. — Да и просто я так получаю то, что мне нужно. — Что же? — Сложно объяснить. Наиболее приближенное, но все же размытое понятие — «энергия». От всего можно её получить, главное найти способ. Мой способ — поедание гнилой плоти. — Поняла, — сказала Лилит и вспомнила слова отца. «И правда, японцы чудны…» — думала она. — А где Вы научились так сражаться? — На Родине. После этого я оттачивал свой стиль во время длительного путешествия по миру. — Вы и английский выучили, путешествуя? И зачем Вы вообще странствуйте? — Да, английский так и выучил. А путешествую я…объяснить, к сожалению, не могу. Однако об этом говорится в моей фамилии — Уроцукидодзи. Это дословно переводится как «парень-бродяга, человек-бродяга». — «Бродяга», значит… А вы были в Египте? — Был. Даже поэта одного видел. «Значит, я была правда!» — думала Байрон. Вдруг она резко развернулась к Рюноске, перегородив ему дорогу. — Научите меня искусству войны! — М? — удивленно вскинул бровь японец. — Научите! Я уверенна, что это поможет стать мне сильнее! — несвойственно для себя живо заговорила Лилит. — Если я стану сильной, я смогу повлиять на мир, как Вы и сказали мне тогда! Ведь мне действительно хочется помочь людям… — Лилит вспомнила многих солдат, что теряли жизни и конечности во имя Англии. Рюноске внимательно слушал её речи, не выражая ни радость, ни несогласие. Когда Лилит закончила, тот почесал острый подбородок и произнес: — Ну…почему бы тебе и не помочь. Насчет конечностей — в Российской империи много светлых умов. Можешь потом поехать туда. Но знай: эта страна — суровое место. Тебе необходимо стать сильнее. Сильнее, чем ты была и чем ты сейчас. Готова ли ты к этому? — Д-да! — произнесла Байрон, вдруг задавшись вопросом: «А почему он мне помогает? Добрая ли воля его, или нечто иное?..» — Договорились. У твоего поместья, каждые утро, день и вечер. Жильё я сам себе найду, не пропаду. Сделаю из тебя воина, — сказал Рюноске и пошел вперёд. — Думаешь, зачем я это делаю? Когда вырастешь — узнаешь. С этого дня Лилит Байрон стала обучаться военному делу у жителя Страны воинов, строя при этом планы о спасении Англии.

III

1843 год, Кавказ. Живой Лермонтов сидел в крепости и думал о чем-то. Клонило ко сну. Лермонтов, однако, глаз не смыкал, смотря на звёздное небо. Тут кто-то к нему подошел, такого же телосложения, такого же вида. Не обратил бы на него поэт внимания, не будь он так похож на одного очень близкого знакомого. Михаил Юрьевич посмотрел на подошедшего и диву дался, ведь рядом с ним стоял никто иной как… — Печорин? — Вечер добрый, — сухо поприветствовал поэта Печорин. Его светлые волосы тихонько развивались на ветру: видно было, то был не призрак. Он будто сошел со страниц романа: тот же мундир, те же тонкие усы, тот же задумчивый взгляд. И ведь не только это тревожило Михаила Юрьевича: даже если Печорин бы существовал, то все равно он должен был недавно погибнуть. А тут он стоит, целехонький и непотрепанный. Но Лермонтов не поддался удивлению, а спросил: — И что ты здесь делаешь? — Поговорить с Вами, господин Лермонтов, — ответил Печорин и посмотрел вперёд. — О чем? — О будущем. — И что ты хочешь сказать о будущем? — Завидую я поколению новому, — сказал Печорин. — У них есть цели, есть мечты… — Уверен? — Я не говорю про новое поколение таких же, как мы с тобой. Я совершенно про других. Про тех, кто не хочет жить интригами, кому не нужны человеческие страдания. Про тех, кто силен духом… — Почему же ты так считаешь? — спросил Лермонтов — А почему тогда ты надеешься на это? — в ответ спросил Печорин. Поэт опустил взгляд. — В этом вся суть. Мы с тобой взрослые умом и холодны головой, но сердце у нас все же человеческое. Оттого в нас есть и любовь к прекрасному, и желание чего-либо. И надежда, само собой. Человек не может не верить во что-то, будь то религия, идея, учения и прочее. — Да неужели. Слышать такое, да от тебя мне непривычно, — сказал Лермонтов. Печорин лишь усмехнулся. — Кстати, а как ты выжил? — Я не выживал. Ты спишь, поэт, — ответил ему Печорин, развернулся и ушел во тьму. Лермонтов продолжил смотреть в небо, пока его не разбудил офицер. Очнувшись, Михаил Юрьевич узрел рассвет. Лермонтов, увидав его, крепко задумался о будущем.

IV

А ныне Лермонтов лежал, весь побитый и без сознания. Ярослава, тяжко дыша, медленно поплелась с Сенатской площади. Лермонтов хоть и бил меньше, но удары были его сильны, будто он мог бы ломать ими камни. Но идти надо было, и при этом путь был не близкий. Она встала у Невы Её спутник Глинка подбежал и гавкнул в знак готовности. Но Ярослава склонилась перед своим верным псом и погладила того. — Извини, Глинка. Я знаю, что ты — самый сильный пёс в Сибири. Но здесь наши пути расходятся. Вода холодная, а мне не хочется, чтобы ты окачурился. Потому жди меня здесь, — сказала Ярослава, тихо покашливая. Глинка заскулил, и хозяйка обняла его. Поцеловав в макушку, та поднялась. — Извини и прощай… Развернувшись, Ярослава прыгнула в Неву. Глинка завыл, а Ярослава, определив направление реки, поплыла в сторону Финского залива. Но пёс верный не мог устоять на месте, а потому прыгнул вослед хозяйке суровой. Глинка уже было доплыл до неё, но Ярослава схватила его за загривок и выбросила на берег. Мгновенно вскочив на лапы, пёс вновь попытался прыгнуть, но не приметил он более красноголовой. Грустно окинув Неву, Глинка спрятался под близь стоящим деревом, свернулся в клубочек и, тихонько скуля, стал ожидать хозяйки. Грусть охватило большое собачье сердце, но что было поделать, приказала ждать — значит, будет ждать. А Ярослава плыла что есть мочи. Плыла она несмотря на холод и изредка встречающиеся льдины. И чтоб дорогой мой читатель понимал всю силу её духа, коли до сих пор он не познал, скажу я вот что (сейчас будут слова непонятные, но я объясню вам значение их): скорость человека в воде наибольшая — три аршина в секунду. А вот скорость Ярославы была шесть аршинов в секунду! А то было, получается, девять с половиной миль в час, что равняется четырнадцати верстам за час! Вот какие у нас женщины, аж дух захватывает, не правда ли? Но не буду дальше в расчётах копаться. Уже за пределами Петербурга очутилась Ярослава. Не знала она, куда плыть, но чуяла, что плыть ей надо в открытое море. Вдохнув побольше воздуха, в котором чувствовался русский дух, жена кузнецова продолжила плыть вперёд. Мощные руки, загребая много и создавая большие волны, несли Ярославу вперёд — вперёд и только вперёд. Потихоньку становилось теплее, а Петербург отдалялся и отдалялся. Позади оставалась Родина, позади оставалась Россия. С этого дня дни Ярославы смешались в один долгий. Она плыла, плыла, вода ей глаза застилала, редкая рыба съедалась без особых усилий, а кровь её выпивалась — надо было есть и пить же. Как бы того не хотела русская женщина, но в рот её попадалась вода солёная-пресолёная, но благо то было не чрезмерное распитие, что убивает несчастного. Но Ярослава была непреклонна, а потому дальше плыла, несмотря на тяжбы и недостижимое далёко. Иногда Ярослава засыпала прямо на волнах, пока те баюкали её и на себе качали, а после дальше плыла. Было и дурно, и холодно, и воротило наизнанку будто, но Ярослава продлжала и продолжала плыть! Непоколебимая женщина продолжала плыть! Не всякий рыбак иль моряк мог заплыть так далеко, как она. Судьба её постоянно препятствовала ей: то град польётся, то дождь, то вихрь сильный, чуть ли не тайфун. Но все проходила храбрая девушка, все ей было нипочём. Но вот на день так седьмой она совсем обессилела. Не понимала дочь лесоруба, где она и в море ль она. А я вот знаю: на седьмой день Ярослава достигла моря Балтийского, прямо близь столицы государства шведского, Стокгольма. «Кажись, здесь и утону. Тело моё не слушается меня, совсем уж обмякло и силы всякие потеряло. Эх, будь я призраком, я бы выбралась отсюда, а так лишь на дно иду…» — думала Ярослава, постепенно уходя глубже под воду. И вот, сомкнув глаза, Ярослава погрузилась в пучину вод… Все… Эх, бедная Ярослава. Мать-природа сурова, особенно на севере. Сгубила сибирячку она, не дав ей и шанса малёхонького…но погодите! А кто это играется на берегу, в воде плескается? Большие такие, уши круглые, хвоста-то будто и нет, лапы большие…да это медведи! Резвятся себе на радость и бед не ведают. А ведь не скажешь по виду этих купающихся косолапых, что эти звери могут разорвать человека на куски. Но вот учуял один из них какой-то запах. Принюхался получше, понял, что под водой что-то странное. НУ и ринулся он вперёд, а после поплыл вниз. Товарищи его по веселью поплыли вслед за ним. Долго плыть пришлось, но медведи отнюдь не пальцем деланы, а потому быстро доплыли до бездыханного существа и, схватив его челюстями мощными, подняли наверх. Существо хоть и было гладким, но шерсть красноватую имело. Медведи обнюхивали его, обнюхивали, да так и не поняли, кто это. А то была наша Ярослава, обессиленная и дремавшая. Медведи ужо были собирались пойти подобру-поздорову, но тут Ярослава кашлянула, проснулась и встала на ноги. Слегка она дрожала, но мокрые волосы так ложились ей на лицо, что закрывали глаза и придавали ей какой-то зловещий вид. Пара зверей ужаснулась, а самый могучий из них вышел вперёд. Видишь ли, читатель мой любезный, звери тоже чуют силу. Помнишь, что говорил отец леди Байрон о боевых искусствах? Ну, я все равно напомню: »…изучать их может любой абсолютно: мужчина, женщина, ребёнок или даже зверь!» А почему так? Да потому что звери — воины ещё с самых древних времён. Выживать, сражаться — все заложено самой матерью природой! И если взять войну любую да начать убирать из неё причины, манёвры и прочее людское, то получается, что в основе всего заложено стремление выживать, а ради этого и сражаются. Пока лишь человеку удалось совладать с инстинктами и развивать воинское дело, а вот звери сугубо на истинктах держатся. Вот поэтому самый могучий медведь из отдыхающих вышел вперёд, ведь боец чует бойца. Ярослава, видимо, это же самое заметила и направилась вперёд. Вот они сблизились. — …ты, я вижу, силён… — тихо сказала Ярослава. Она хоть и стояла на ногах, но все равно боялась грохнуться вновь. Медведь лишь что-то прорычал и встал на задние лапы. Сибирянка поняла — сраженью быть. — Коли так…то готова я, — сказала она и широко руки свои расставила. Медведь зарычал громче, но будто радостнее, будто битву он предвкушал. Подобно Ярославе он широко расставил лапы свои огромные. И вот, спустя минуты тишины, оба ринулись друг на друга! Ярослава схватила противника мохнатого, а он в ответ как начал охаживать её спину грузными ударами. Спина заныла сразу, стали проявляться кровавые следы от когтей медведя, но Ярослава… Ох, Ярослава! Испытание железной дорогой закалило её, испытание Уралом руки её укрепило, бой с Лермонтовым научил не верить глазам, а испытание морем отточило её, сделав из неотесанной скалы величественную гору, устремившую свой верх в небеса голубые. Медведь был могуч, несомненно, но все равно сибирянку ему было не побороть. Сдавила она бока ему сильно, отчего зверь заревел и попытался вырваться. Но Ярослава сдавила ещё сильнее да как кинула медведя! Ударился он об землю и кубарем покатился, а Ярослава устало сказала: — Некогда мне сражаться. Мужа спасать надо! — громко сказала она и пошла куда глаза глядят, подальше от берега. Проводив её взглядом, звери уставились на поверженного собрата. Тот встал, оттряхнулся, посмотрел, а после медленно поплёлся за ней. Ярослава смотрела на дорогу, но все было как в тумане. На одной рыбе далеко не уплывешь, особенно если она мелкая да немясистая — мяса надобно. «Черт…лес, кажется, неподалеку. Но так есть охота…» — думала Ярослава. И тут услышала она визг чей-то и звук костей дробящихся. Протерев глаза, она увидала поверженного ранее медведя, что тащил тушу кабана, причем такого большого, такого мясистого, что на нем семья большая неделю б жила. Бросил медведь тушу под ноги сибирянки и сел, лапы задние вытянув. Ярослава посмотрела на кабана, затем на медведя, затем опять на тушу. Уже хотела она пойти дальше, но медведь лапой перегородил путь. — Не могу принять я подарок, Потапыч. Не заслужила, — сказала тихо Ярослава. Осмотревшись, задалась она вопросом: «А сильнейший ли этот медведь? Мне чуется, что здесь есть сильнейший». Встала сибирянка и посмотрела серьёзно на медведя могучего. — А есть тут сильнейший? Или это ты? Звери не знают человеческой речи, но слово «сильнейший» каждый бы понял, даже если оно сказано на другом языке. Встав на четыре лапы и взяв тушу кабана могучими челюстями, медведь кивком головы указал Ярославе сесть на спину широкую. Она села, и погнал медведь сквозь снега, сквозь поля, сквозь леса. Помчал он к другому краю государства шведского, по пути к приморскому городу Гётеборгу. Благо путь был близкий, из-за часов так семь примчался медведь к другому краю, . Слезла Ярослава с медведя, а он взор свой спокойный перевёл в сторону. Ярослава глянула и увидела само Чудо-юдо! Лежало оно прямо на берегу, валялось бездыханным трупом. Не знала сибирянка, что это кит такой — финвал. А вот поедаем финвал был настоящим чудом, что вымереть должно было десятки тысяч лет назад. Лев считается царем зверей, но может быть он повержен тигром. Слон считается самым большим существом сухопутным, но ведь были на земле когда-то ящеры больше слона. Так и здесь: самым крупным медведем считался и до сих пор считается белый медведь — могучий хищник, царь Арктики холодной. Но жил когда-то не царь, а император земель морозных! По-латыни звать его Ursus maritimus tyrannus, а значит это гигантский белый медведь! Настоящий император, которого время непощадное убить хотело, но выжили единицы! Не умрёт этот зверь великий, не сгинет, не канет в лету! Как и этот зверь не сгинет. Один из последних императоров, которому одной Арктики мало, Лапландию он сделал своими владениями. А что ему люди сделают? Он ростом две косые сажени и полцепи да весом пятнадцать берковец, да ничего они ему не сделают! Ведь то был не просто медведь, а тот, кто смог одолеть само создание эскимосской богини Седны — Туунбака! Имени не имел, но все звали его «медведь-китоубийца». «С чего бы такое грозное прозвище?» — спросит меня читатель. А скажу я, что прозвище то было правдивым, ведь этот медведь убил и съел пятнадцать китов: девять китов-финвалов и пять малых полосатиков, что незнающим людям казались Чудами-юдами. Но кто же тогда пятнадцатый? А пятнадцатый был самый грозный кит северных морей — Моби Дик! Да, именно это существо, сразившее немалое количество китобойных суден, был повержен этим шрамированным зверем. А чтобы верили вы в это, взгляните на могучую и широкую спину: у него там три застрявших зуба Моби Дика! Вот его «медали», вот что красило этого медведя. А пока он спокойно ел уже шестнадцатого кита. Обычная трапезаи и ничего более, однако прервана она была запахом странным. Остановившись, гигант обернулся и увидел тащившую тушу кабана Ярославу, что медленно подходила к нему. Чавкнув, он встал на задние лапы. Ярослава лишь на мгновенье остановилась, а после вновь продолжила идти. Страх лишь на секунду остановил её, но не смог он сковать сибирячку: после гор и моря она не боялась ничего. — Здравствуй, — сказала она и протянула еще свежее мясо медведю гигантскому. Тот подошел и, принюхавшись, есть начал. Лакомство то было для него, ведь рыбу в основном ел могучий зверь. При этом в воздухе морском было некое убаюкивающее спокойтсвие. Не чувствовалась тревога. Но вот поднял медведь свою окровавленную морду, рыкнул и зафыркал, качая голову в сторону кита. Ярослава поняла: «Лучше уж поесть. Чего держаться? Да и коли сражаться придётся, то силы необходимы, а в мясе — сила». Села и принялась есть. Так провели они время какое-то, пока не наелись досыта. Отошли от туши кита и встали пред морем синим. Сначала смотрели в глаза пристально, а потом как рванули! Ударила в голову медведю Ярослава, а тот ей в ответ живот ополосовал, да если б ближе был, то мог бы и вспороть ей его. Отскочила сибирячка, присела на колено и под него запрыгнула, где со всей силы в брюхо ударила. Медведь встал на задние лапы сразу и, лапы приставив друг к дружке, устремил их вниз. Ярослава руки над головой занесла и почувствовала тяжесть немыслимую: медведь давил на неё со всей силы, да камни бреговые впивались в ноги её могучии. Скрежетя зубами, Ярослава напряглася и вверх устремилась рывком, сняв тем самым с себя натиск противника. Устояв как-то, медведь вновь лапой своей замахнулся и вдарил по Славе (ох, не любит она, когда её так называют). В этот раз когти большие впились ей в плечо правое, и борозды кровавые образовались на нем. Схватилась сибирячка за плечо, да вот бездельничать было нельзя — медведь встал на четыре лапы свои и, пасть распахнув, побежал прямо на противницу свою. Тактика гиганта была в следующем: сначала как можно больше оставить на противнике или жертве ран от когтей, а после вгрызаться в них, сводя с ума болью. Боль не утихает, атакованный страдает, а гигант пока все новые и новые царапины оставляет, обескровливая тем самым. Так медведь и убил тех китов. Вгрызься в плечо ярославино гигант, отчего та язык прикусила до крови. Но в отличие от зверей неразумных Ярослава нарочно дала себя укусить. Схватив медведя за загривок и потянула со всей силы русской. Тянула она, тянула, и как только медведь приподнялся на четверть вершка, так сразу рукой атакованной схватила за низ шеи, а ногой правой ударила медведи что есть мочи. Приподнялся медведь ужо на три вершка, а Ярослава — хрясь! — и перекинула противника грозного. Зубы Моби Дика, оставшиеся после схватки суровой, впились в раны ещё глубже — послышался рёв дикий. Ярослава, не дремля, ногу вверх занесла, как тогда у дороги железной. Образовав ногами идеальную прямую, сибирячка грозная ударила по медведю что есть мочи. Послышался тихий треск костей. Тяжело дыша, осмотрела Ярослава медведя. Лежит. Развернулась было она, но тут услышала за собой сопенье страшное. Обернулась, а медведь ей…лапой задней с разворота ударил. «Что за чудеса?!» — подумала Ярослава, пока кубарем катилась по берегу. Медведь вдруг стал лапищами своими то наступать, то бить с разворота, стоя при этом на них. Передними же он не бил пока, но видно было, что готовы к бою они. Ярослава то руками защищалась, то отпрыгивала резвее козы, то кубарем катилась. Так они бились, перемещаясь по кругу, будто исполняя танец древних людей. Но Ярослава подловила мгновенье решающее и, схватив за лапу противника, вновь перекинула через себя его. Ударился он могучею спиной об землю, зарычав от боли. Но Ярослава стоять не стала. Запрыгнула она на медведя и схватила за челюсти большие его. Раздвигать она их начала, аки Моисей раздвигал море! Медведь уж впился когтями в плечи её и начал оставлять глубокие кровавые борозды, но Ярослава лишь губу закусила и продолжила свою пытку. Но вдруг проблеск сквозь туман разума появился, и она задумалась: «Челюсти — главное его орудие. Если я их сломаю, то не убью ли его как охотника?..» И вот — хруст! Челюсть была вывихнута, а сибирячка сразу отпрыгнула. У медведя голова закружилась, а сибирячка, после пары тяжких вздохов, продолжила охаживать его, пока тот лапой о землю не забил в знак проигрыша. В битве победил человек, но какой ценой и ради чего? Руки все были исцарапаны и изранены, крови вытекло немало. Ярослава еле-еле на ногах держалась — вновь закружилась голова. Поднявшийся медведь резко головой мотнул, затем ещё раз, но так он не мог вправить свою челюсть. Медведь обернулся и увидел он Ярославу, тихо склонившись. Была она мрачнее ночи, зубы были крепко сжаты. — Прости… — произнесла Ярослава, в мыслях коря себя: «Убила охотника великого, сгубила великого воина!» Казалось бы, сейчас ей станет дурно. Медведь не злился на неё. Он чуял ещё давно, что, возможно, пора его уже прошла. Раньше в год он ловил три-четыре кита, а сейчас лишь одного поймал ха такой же срок. Но силу куда девать ему? Почему бы не стать духом, не отдать силу достойному? Фыркнув, он лёг на бок, Ярославу лапой огромной обнял и прижал к себе, зализывая ей раны. Она в свою очередь сквозь слезы, но чуть остыв, сказала: — Я знаю, как тебя назвать…будешь ты… Муромом. Да, будешь ты могучим Муромом… — после слов этих Ярослава и задремала. Медведь же продолжил раны зализывать. Потом отошел он подальше и поглядел на сибирянку глазами, полными нежности. Достойный противник, который сломал ему орудие главное, должен получить высшую награду. Выпустив воздух, Муром поднёс лапу к шее и стал его потихоньку резать. Вскрыв свое горло, Муром из последних сил подошел к Ярославе, лёг и умер. Так погиб один из последних императоров Арктики. Спустя часов пару Ярослава очнулась и обнаружила перед собой мяса кусок. Обернувшись, та увидела Мурома, лежащего напротив. Подойдя, та обнаружила, что мёртв он. Тяжко на душе у неё стало, как вдруг почувствовала присутствие Мурома. — …не умер… — тихо произнесла Ярослава. Осмотрев тушу могучего воина, Ярослава взяла лапу его и коготь с неё оторвала. Начала она освежовывать тушу, дабы шкуру с собой взять, а мясо съесть. Вздохнув, Ярослава закончила освеживать тушу и впилась в мясо аппетитное. Вкусив его, Ярослава почувствовала прилив сил невиданных. Сил, которых хватило бы для сражения с Байрон. Пока Ярослава вкушала плоть, тихо говорила в небо: «Спасибо, Муром…» Съев медведя полностью и оставив лишь скелет его, Ярослава штаны сняла, бинты с груди сняла, руки ими завязала, чтоб кровь не терять, шкуру Мурома на себя надела, а после в воду прыгнула и поплыла дальше. Тяжелейшее испытание пройдено, но Ярослава все равно уважала Мурома, да и чуяла она дух его рядом. Бесовщина то или воля Бога — судить не мне.

Осталось лишь до Лондона доплыть.

V

Четыре иль пять дней прошло с нового старта Ярославы. Тем временем подъехали к поместью Байронов Лилит да Вася. То было Ньюстедское аббатство — некогда августинский монастырь, а ныне реставрированное жилье четы Байронов. Кузнец все диву довался — незнакомые места все-таки. — Оно, это что за кусты странные?! — воскликнул Василий — Обычные кусты, просто они так подстрижены, — сказала спокойно леди Байрон. — А-а, понял…о, вода из земли бьёт! — А это фонтан. Такие и в Петербурге есть. — А-а, ну да…ого, какой домина! — Это моё поместье, мистер Василий. Welcome (добро пожаловать по-нашему)! И правда, поместье было отнюдь не малым. За ним простирались обширные земли, но это все равно не уменьшило здание в глазах его видивших. Размеры сего строения сказать не могу, ибо на глаз не сужу, а чертежей не получал. Но предположу, что в высоту оно семь казённых саженей, а за площадь браться совсем не желаю. Поверьте на слово, поместье было громадным. Тёмные серые стены возвышались над землёй, отображая величие живущего здесь семейства. Василий, не видавший ничего большее, чем церковь, с задранной головой все осматривал да Господа вспоминал. Зашли внутрь. Сразу было видно, что перестраивали много и при сим факте ухаживать не забывали: все лестницы были покрыты лаком, как и любое деревянное изделие в поместье. На стенах висело много картин, стояли даже доспехи рыцарские. Как говорилось и говорится в народе: «Дорого-богато». Вот и Василий-кузнец силился сказать подобное, да вот не мог — рот лишь разинул и молчит. — Да-да, у меня много всяких артефактов. Отец очень любил путешествовать по миру и собирать самые диковинные вещи, — мечтательно произнесла Байрон. — Но пройдем далее, Василий. Поднявшись по лестнице вверх, Василий с хозяйкой поместья немалого оказался в коридоре с ещё большим количеством картин! Челюсть кузнеца, будь её воля, грохнулась бы на пол: полотна, изображенные кистями мастеров великих, с необычайными сюжетами, пейзажами завлекали погрузиться в этот дивный мир искусства. Даже самый обычный мужик, коим и был Вася, поразиться красоте и подробности сих картин. — Это — галерейный зал. Здесь собрано много картин со всего света. Даже пару российских есть, — сказала Байрон и пошла вперёд. Василий шел за ней и все разглядывал, а одна картина заставила его задасться вопросом: — А что это за треугольники такие? — Эти? Это не треугольники, а более сложная геометрическая фигура — пирамиды. Их строили ещё давным-давно в Египте, стране такой заморской. — О как…а что за кудрявый стоит? — Пушкин, соотечественник твой. — Ничего ж себе соотечественник! А что он забыл в Игипте? — Египте. Путешествовал, узнавал о предках своих, с культурой неизвестной ранее знакомился. Даже стихотворение написал…кстати, а ты читаешь? Умеешь хотя бы? — Ну так, не шибко, но что-то да разобрать могу. — Уже что-то! Идем в мой кабинет. В конце коридора была широкая деревянная дверь. Приблизившись к ней, Вася распознал в ней древесину дуба. «Хорошая дверь», — подумал кузнец, но думать долго он не мог: дверь сразу же открылась и англичанка вошла в кабинет свой, попутно случайно затолкнув в него Васю. Он чуть не споткнулся, но сразу же отпрыгнул от ковра. — Это что?! — О, это ковёр из Перу. На нем изображено ритуальное жертвоприношение. Довольно интересно, не правда ли? — сказала Байрон и, пройдя вперёд, подошла к стоящему на столе чайнику. — Ах, Сандра, прекрасная женщина! Уже изготовила чай, даже по кружкам разлила, — Байрон уселась за кресло. Василий, обладая русской смекалочкой, «сел» перед ней, ноги лишь согнув и положив одну на другую. Лилит удивилась: — А почему ты не возьмёшь стул? Вот, стоит в уголке. — Ой, не приметил, — Вася «встал» с незримого стула и взял уже осязаемый, после чего сел. Байрон протянула ему чашку. — О, травяная вода! — кузнец отхлебнул, поморщился, но проглотил все-таки. — Горькая… Байрон же спокойно отпила травяную воду и поставила чашку обратно. — Ну так когда я на Родину вернусь? — Когда поможешь мне. — Про ковку конечностей инородных? Это понятно, но как долго это может длиться?! Я ж так состарюсь и помру не в России! — Не волнуйся. Не умрёшь ты здесь, зато сделаешь величайшее для Британии… — Байрон посмотрела куда-то в сторону, погрузившись в мысли. А Вася думал: «Когда я это стал опорой страны чужеземной? А чего не России? Чудеса…как бы предателем не стать? А Ярослава?! Совсем про свет моих очей позабыл! Но и этой барышень отказывать не гоже как-то…» Вася вскочил со стула, вернув Байрон на землю. — Барышня! Мне ж к жене надо! — воскликнул Вася. — Так что нечего чаи распивать! Быстрее руки да ноги железные сделаю, быстрее к Ярославе отправлюсь! Где кузница? Байрон, хитро улыбнувшись, допила чай за один глоток и, взяв странный фрукт, сказала: — Не торопись. Пойдём мы к кузнице, благо она есть. Специально строила её. — Сами? — Ну, помогала. Более они не говорили, а лишь спокойно шли. Но вот подошли они к кузнице…ба, а не цех ли это? Большое, каменное, да и длинны этой кузнице было не занимать. Дым небо застилал, а для глаза кузнеца это знак: работа идет усердно. Василий, нахмурившись вопросительно, вошёл внутрь. Байрон сопровождала русского кузнеца, что показалось было странным Ваське. «Такая дама, а замораться не боится…», — подумал Васька. Закашлял кучер, что и поджидал иностранца кудесного. — Кхм-кхм, work, my friend, work! — будто прогавкав, сказал кучер, указывая на дверь, из-за которой слышались удары ударов о сталь. — Чаво? Ты не гавкай, а то крестом нерукотворным тебя приструню… — недовольно сказал Пассионов, подойдя к двери. Отворив её, он увидал просторное помещение сразу с несколькими наковальнями, все уставленное железными предметами. Сразу пятеро мужиков трудилось, все в поту были. Один был британец, второй — украинец, два грека, и лишь один был соотечественник Васьки… — Ого! — удивился Пассионов. Однако он обернулся к Байрон. — А почему тут так мало кузнецов-то? Вы ж путешествовали долго, нет? — Видишь ли, я — перфекционистка. Мне не нужны обычные кузнецы, а самые талантливые. А таланты как алмазы — копаешь и ищешь много, находишь мало, но и то дорого. Понимаешь, о чем я? — улыбаясь, спросила она. — Ну, отвлекать не буду. Работай, — произнесла она и пошла обратно в поместье. Васька, пригладив усы свои тонкие, подошел к единственному русскому и спросил: — А ты откудова будешь? — Из Тулы я, браток, а ты? — Из Сибири, *** губернии. — Это дальше Иркутской? — Ну да, подалее неё будет. — Ну Байрон-путешественница… Колька я, кстати. — Василий, — он пожал руку Николаю. — Видишь вот, с лицом аккуратным? Это Джеймс, местный оружейник. Хоть лохматый, бородатый и чумазый, зато мастер на все руки, особенно пищали хороши, да и чертежи хоть куда! Эти двое кудрявых да черноглазых — Полидорус и Полиевкт с Крыма — ещё с пелёнок дружат. Сабли и мечи будто специально для героев делают. Ну и Васыль — подмастерий, зато талантливый. — Здорово, тёзка! — произнес Васыль, пожимая руку Ваське. — Hello, — бросил англичанин, не отвлекаясь от дела. — Приветствуем, — приветствовали греки. Когда все поздоровались с Пассионовым, они продолжили. Почесав репу, он спросил ещё: — А что делать-то надо? Я так и не понял. — Смотри: мы делаем конечности искусственные, чтобы жить люди могли, как прежде. Например, лишился солдат руки — хоп, приобрел железную. Ног нет? Тоже не беда! В этом дело. — Хммм, получается, солдат сможет воевать вновь? — Получается так. Вася призадумался. Понимая, что здесь не только цель благая, а скрытое иное, он подозвал всех, кроме Джеймса. Пошушукавшись с ними на русском, кузнец русский смог остальных убедить в скрытом смысле её цели. Подумав пару мгновений, мастера дела кузнецовского договорились о чем-то и разошлись. Джеймс лишь брови поднял, но ничего говорить не стал. А Байрон тем временем была в своём кабинете. Располовинила она фрукт, именуемый персиком, достала косточку и лизать зачем-то начала. Если слухи не врут, то сок этих фруктов полезен. Видимо, потому она его и лижет, придаваясь мыслям своим: «Ярослава…что же ты за существо такое? Сильная, смелая, неубиваемая… Почему твой муж может совладать с тобой, хотя и ниже, и слабее? Что за загадка скрыта в ваших душах…русских…» И вспомнила она рассуждения мастера своего — Рюноске. Будто то было вчера: сидел чужестранец с востока, курил трубку. Да говорил: — Знаешь…жизнь — это море и небо. С одной стороны кругом синева, что есть интересного? А если заглянуть вглубь, а если взглянуть ввысь? В этом и дело: если не смотреть по сторонам, окромя себя ничего и не увидишь. И также с людьми: одни рядом с тобой, другие — выше, а третьи — в глубине. И вот Россия — то глубокое и непостижимое мной и никем. Что за люд там, как история развернётся — не знает никто. Вообще никто не знает истории наперёд, но если предугадать возможность есть, то предугадать действие жителей страны необъятной нельзя. Обиды, затаённые в народах братских, объединённых Россией, искорены коли будут, то вообще нельзя предугадать. Есть на это пример: я, как житель островов Японских (тут японец сказал «Японского архипелага», вроде то значит «группа островов», но чтоб яснее было, я понятнее написал), страдал когда-то от цунами — волн больших, что сметали поселения побережные. И чем волна больше, тем сильнее разрушения. Так вот, Россия — цунами, но созданное несколькими волнами. Если волны поотдельности будут бушевать, то друг друга лишь посбивают. То должны быть не волны мелкие, а цунами великое, цунами большое, цунами, гонимое по океану самим камикадзе (с японского «божественный ветер»). И я не говорю про власть, ведь власть что в России, что в Японии, что в Европе, беспощадна. Народ и правительство — не одно и тоже, ведь когда возвышение идёт правителей, нет договорённости между людьми свыше и народом. И то плохо, ведь царь, президент, император, сёгунат, парламент вести должны народ в благом направлении. А чтобы шла как можно быстрее по пути процветания, необходимо согласие и взаимопонимание. Жаль, не все понимают сего, но глубоко в душах желают того… Байрон тогда не понимала всех слов этих, но спустя годы она осознала, а после встречи с Ярославой закрепила: тот, кто покорит империю Российскую, сможет покорить весь мир. Бросать вызов всему государству — дело безумное, но зачем сражаться против всех, если можно сразиться с сильнейшим иль сильнейшей? Считала Лилит, что если сразиться с сильнейшим в народе, то тогда и государство устрашать не станет. А думала Байрон о том, как покорённая, но не сломленная сибирянка, стоя перед ней, смотрит томно и гордо, говоря будто: «Хоть и сильнее меня ты, но душой я все равно свободна!» Ох, как это нравилось Байрон, и как её образы в голове напоминали амбиции имперские. А сможет ли она покорить непокаренную? Как считала сама леди, смогла бы она совершить такой манёвр хитрый. — Ярослава… — с томный вздохом сказала англичанка, съев странный фрукт. — Если ты все-таки дойдёшь до Англии каким-то чудом, то знай — будешь ты покорена! — куда-то в пустоту были обращены те слова. Все же странные люди живут на свете.

VI

Рыбак Уильям просто сидел на набережной и рыбачил. Пока наживку никто не заметил, удочка не дёргалась, англичанин засыпал. Но как леска дёрнулась, как удочка погнулась. Вскочил Уильям и айда тянуть на себя! Да только вот «добыча» сама вынырнула, держа крючок в руке человеческой, зато какой могущественной. Англичанин, как только увидал, как голое могущественное тело с ещё более большущей белой шкурой медведя, хотел было убежать, да схватили его за воротник. Подняв над землёй, спросила его пришелица Ярослава: — Где я? — Oh, Jesus Christ! Help me, somebody! — прокричал Уильям. По-нашему это значит: «Господи! Помогите мне, кто-нибудь!» Испугался он, прямо говоря. — …а? — не поняла Ярослава речи заморской. — Ты не понял. Это что за страны такие? А что за река? Но мужик тоже не понимал речей незнакомых, а потому все бился, пытаясь выбраться из мёртвой хватки сибирячки. Но как он может высвободиться и сбежать от той, что моря холодные переплыла? Вовек бы не сумел! Так он бы и висел, пока Ярослава, не вздохнув, отпустила его. Тот побежал, естественно, к городу, а сибирячка, закутавшись в шкуру медведя, за ним последовала. Так и оказалась в Британии Ярослава, да не просто где-нибудь, а в самой столице — Лондоне! Все ей было чудно, но частично и напоминало Петербург: высокие дома, будто чудища, громоздились друг на друга; красивые набережные, по которым гуляли бросавшие на гостью заморскую то презренные, то любопытные взгляды прохожие. Ярославе было немного не по себе, ибо руки ещё болели, так и без одежды гуляла в первый и последний раз. Но вот увидала она странных бегущих на неё людей, троицу в синем и с палками. Они подбежали, что-то требовать начали, ругаться на непонятном языке. А странные шляпы будто прыгали в такт их трясению головы. Ярослава же дивилась незаметно, не понимая того, что это — полицейские, блюстители законы, фараоны (причем тут египетские правители — сам не ведаю. Может, из-за шапок странных, ибо есть между ними и коронами фараонов нечто общее), как их кличут местные. А раз не знавала она, что онные граждане закона охранники, то принимала их за обычных усатых крикунов. Не церемонясь с подобными, Ярослава слегка шкуру медвежью сместила, руку подняла, да как вмажет по лицу одного из них! Тот сразу перелетел через заборчик и в Темзу окунулся, словно при крещении. Двое поглядели вслед, переглянулись и хотели было побежать, но не тут-то было! Ярослава схватила их за шкирки и грозно зыркнула на обоих. Те завопили, и на их клич явно о помощи сбежалось ещё несколько подобных. Ярослава нахмурилась и произнесла исконно русские слова: «Сукины сыны». А после случилось страшное: русская девушка слегка наклонилась, завела руки назад и ка-а-а-а-ак бросила двоих несчастных в толпу! Бамс! — и полицейские повалились, как колоски при пашне. Сплюнув, сибирячка развернулась и пошла в неизвестном направлении, но подальше от них, попутно бормоча: — Что за скоморохи надоедливые?.. Пока эти «скоморохи» пытались встать, Ярослава, не желая попадаться на глаза, пошла искать пристанище. Пройдя пару зданий одноэтажных, сибирячка увидала вывеску с пуговицами и иголкой. Понятно было, портной здесь, а он-то здесь и нужен. Зашла Ярослава внутрь. Сразу к ней подскочил мужичок: ухоженный весь, с усами закрученными, волосами уложенными назад. Глаза хитренько блестят, улыбка до ушей, уши новострились — в общем, сразу видно, что иностранец. А одёжка-то, одёжка! Жёлтая рубашка в полосочку, зелёный жилет, в кармане которого аккуратно сложен был красный платочек, прекрасно описывали его: европеец среднего достатка с лишь слегка утонченным вкусом во всем. — Good afternoon, dear lady! What do you want? — спросил он её. Что-то вроде: «Добрый день, дорогая леди! Чего бы Вы желали?» Ярослава вопросительно подняла бровь вверх. Осмотревшись, она спросила: — А ты что делаешь? Одежду шьёшь? — Sorry? I don't understand you, can you repeat, please (Извините? Я вас не понимаю, можете повторить, пожалуйста)? — спросил англичанин. — Шить. Шить, понимаешь? Англичанин продолжал внимательно смотреть, все также ничего не понимая. Ярослава же смотрела в ответ. Гробовая тишина витала вокруг этих двоих людей. Наконец, сибирячка выдохнула, сказав при этом слово недоброе. Да так она сказала, что неслышно было второго слога. Зато был отчетливо слышан первый. — Су…Sew? A-a-a, understable! Why didn't you say about it? Okay, one minute, I must take measurements and choose the material, — произнес англичанин, собираясь измерить Ярославу, так сказать, «сделать замеры». Ярослава вновь ни поняла ни шиша, но, когда увидела принесенную портным сантиметровую ленту (это для измерения мерок, коли кто не ведует), она поняла, что мерить будут. Но беда была в том, что из одежды, если можно так сказать, была шкура медведя, да и её снять надобно было. Так что пришлось предстать в чем мать родила, да и пред незнакомым человеком… — …что ж мне с тобой делать-то? — спросила Ярослава, но после раздумий все же скинула с себя Мурома шкуру. — Ну давай, твори свои деяния. Сначала портной глаза выпучил. Но осмотрев «богатый и прекраснейший храм души и тела», тот со спокойным лицом начал снимать метки. Сибирячка тоже не стала дивиться, а спокойно стояла, пока портной все мерил да записывал на бумажку числа полученные. Записав все, тот произнес: — Body like Byron's…interesting (Тело как у Байрон…интересно). — Чего? Байрон? — переспросила Ярослава, услыхав знакомое ей слово. — Please, wait some time. And…I will give you something. Woman mustn't be naked outside her home! (Пожалуйста, подождите какое-то время. И…я дам вам что-нибудь. Женщина не должна быть голой на улице!) — сказал англичанин и удалился. Все-таки вежливый этот островной народец! Жаль, Ярослава из-за так называемого «языкого» барьера не могла оценить всей вежливости сего господина. Но вот он вернулся с тканью — то ли одеялом, то ли пледом, — указал на близ стоящий стул и сделал такой жест рукой, будто он просил милостыню. Этот жест Ярославе был уже понятнее. Взяв ткань, она окутала им свое могучее тело и села, скрестив руки на груди. Портной ушёл по своим делам портным, а Ярослава принялась ждать, обдумывая вопросы. Ведь надо ж про Байрон узнать, а как, если Ярослава слова понятного проронить не может? Долго сидела Ярослава, иногда репу свою почесывая. Вдруг вышел портной английский. — Okay, I will finish your suit next week. Come back on, maybe, 20 or 21, please. Ну тут уж Ярослава не выдержала. Этот язык заморский ей все уши прожужжал! По речи русской соскучилась она, свет очей василиных. И ужо плевать ей было, что не понял бы ни шиша этот британец несчастный. Встала она, плечи расправила и надвисла, как скала. Портной, ранее спокойный, голову поднял да рот со страху разинул. — Я с тобой церемониться не собираюсь. Говори, где Байрон. — Hey, I–I…wh-what do you need?! (Эй, я-я… Ч-что вам нужно?!) — Ты мне зубы-то не заговоривай речью заморской. Байрон нужна мне, Байрон, помещица или как там её… И тут стала вспоминать слова различные, что в Петербурге слышала она. Слыхала она, что слова те как раз заморские. Ну и начала она их все подряд говорить: — Фасад, декольте, шампиньон, шампанское, сильвупле, бонжур, арбайтен… Портной тихо недоумевал. Он уж было хотел полицию вызвать, но тут Ярослава произнесла то самое слово, что было так нужно ей: — Рези-ре-рез-зи…тьфу ты, рызиденция! — насилу сказала сибирячка. — Residence? — переспросил портной. — Рызиденция… — задумчиво повторила Ярослава. — И как оно мне поможет Байрон найти? Но Бог помог Ярославе достучаться до портного заморского! — Oh, you need know where Byron's residence? Why you didn't ask it firstly? (Оу, так вам нужно знать, где находится резиденция Байрон? Почему вы не спросили это первым делом?) Ярослава промолчала. Англичанин же написал на листочке адрес и направление, после чего дал компос (видимо, купленный у китайца на каком-нибудь рынке). Отдав бумажку сибирячке, портной уже собирался идти работать, но крепкая рука женщины русской остановила его. — Знаешь, я лучше сама. А то мало ли, чего учудишь. — Sorry? Не говоря ни слова, Ярослава прошла внутрь, обнаружив место рабочее. Сев за него кое-как и взяв тончайшую иголку с ниткой (для неё тончайшую, само собой), Ярослава принялась шить себе одежду из шкуры медведевой. Портной хотел было возразить, да подумал, что не стоит — жизнь дороже. Он лишь наблюдал за кропотливой работой и поражался мастерству при столь толстых пальцах. Прошло два иль три часа. Наконец-то Ярослава откусила нить в последний раз, осматривая свое творенье. То были вещи, схожие с одеждой народов Севера, но имеющие и черты русской традиционной одежды: кухлянка с капюшоном из медвежьей головы, теплые меховые штаны, полуваленки-полуунты и варежки в придачу. Дак ещё ткани осталось немеренно, что диву давался портной. Бросив остатки на пол, Ярослава, облачившись в одеяния жаркие, сказала: — Вот чем я отплачу. Храни тебя Господь, — сказала она и ушла, оставив после себя ощущение столь неоднозначное, что британский портной подумал о том, что неплохо бы было бы писать книги о людях обычных, но столь загадочных и необъяснимых, столь…романтичных! Англичанин запомнил тот день навек, рассказывая о странной русской и распространяя убеждения, что Россия — место загадочное и необъяснимое.

VII

Призадумался я, а почему именно берёза — славянское дерево? Почему именно оно столь близко к русским и прочим славянам? Долго размышлял я, всю голову и чесал, но так и не понимал. И наконец осознал! Когда дерево умирает, кора сухая отпадает, а сам ствол гниёт и падает наземь; а белая кора березина наоборот, держится крепко и не иссушается. И даже если дерево умрёт, то и после берёза простоит века. А коли толкнуть хорошенько, так падёт и зашибет. Вот так и со славянами: они могут терпеть, терпеть, и будто уже мертвые, а не, насолить все равно могут!

VIII

Выйдя на воздух, Ярослава посмотрела на листочек. Какие-то закорючки были её единственным путеводителем. Ну что ж, не пропадать же было добру, потому сибирячка пошла искать, осматривая таблички различные. Находя схожие символы загадочные, Ярослава по сто раз проверяла, дабы совпадение выявить. Совпадения все чаще и чаще выявлялись, что несказанно воодушевляло сибирячку. «Да так я заморский весь знать буду!» — думала Ярослава. И вот вышла она за Лондон. Поле! Зеленое чистое поле! Но…то было совершенно иное поле, хотя земля та же, трава лишь покороче. Но чуяло хоть и не столь горячее, но все же трепетное сердце, что другое. Вдохнув воздух, что тоже показался иным, Ярослава пошла вперёд, по тропинке. Все ей было чудно: облака — те же серые барашки, но другие; город, окинутый взглядом обернувшийся россиянки, был Петербургом, но другим, совершенно другим; редкие цветы, изредка пробегающие мыши, деревья вдалеке — все не то, но столь похоже. «Так вот оно как оказывается, за границей-то, — думала Ярослава. — Это ж края словно родные, но они не таковы. Во диво…» — закончив мысль, русская красавица сверилась с компасом. Шла она правильно, беспокоится не стоило. Вдохнув опять, уверенне зашагала она вперед. И лишь птица-сокол была ей спутником, летевшим в высоких небесах. А вот и поместье. До чего же жуткое место, страшнее только замак одного румына кровожадного. Но Ярославу просто так не испугаешь, а потому она подошла к дому. И тут как раскрылось одно из окошек, как высунулось дуло и выстрелило! Еле-еле Ярослава увернулась от столь внезапного выстрела, но пули все же задели. Но ранили ли они? А нет! Шкура-то у Мурома толстой была, а потому пули ей не страшны были (по слухам даже ядра, но этого знать мне было не дано). Но радоваться пока было рано: обстрел уже собирался продолжаться после скорой перезарядки. Ярослава, слегка согнувшись, побежала вперёд. Пули продолжали свистать над головой, изредка волоски задевая, отчего те отлетали, как листочки с деревьев. Кружила сибирячка, кружила, и наконец подбежала прямо под окошко. Схватившись за выступ каменный да как подтянулась! Будто ядро мортирное она взмыла и зацепилась за открытое окно. Ружье пропало. Ярослава влезла внутрь — никого не оказалось. Тишина лишь висела в воздухе, чуть ли не звеня в ушах русской женщины. «Откуда знала она, что я сюда прибуду?» — задумалась Ярослава, ступая по длинному коридору, что был увешан картинами. Половицы скрипели, а тревога нарастала — противника все нет. Пройдя немного, жена кузнецова увидала дверь да призадумалась, открывать ли её. Вдруг прислушивается — шипит что-то за ней. После раздумий относительно коротких она дернула за ручку. — Fire! — прокричала Байрон, когда фитиль догорел и ядро вылетело из пушки метеором. Ярослава, глаза слегка выпучив, отпрыгнула от снаряда, разбившего окно. Но тут уж подскочила Байрон и ударом руки железной отправила сибирячку в полет. Перевернулися небосвод да земля — грохнулась Ярослава пред поместьем. Вдруг чёрный силуэт появился над ней, и если б не перекрут, то быть бы тогда сибрячке обезглавленой. Мгновенно поднялась она и увидела Байрон во всей красе: глаза её блестели, волосы развивались на ветру, лишь одна рубашка да сапоги прикрывали могучее тело британки. Дышала та часто. — Поверить не могу…дошла все-таки! — возбуждено произнесла Байрон, не в свойственной ей манере. — Вася где? — строго спросила Ярослава. Но Лилит лишь хмыкнула, скрестив руки на груди и приколов взгляд сибирячки к руке её железной. На чем она, помимо ремней, держится? Как двигается? Василий мог знать, скорей всего. — А нет его! — произнесла Байрон, после чего она подошла чуть ближе. — Сразимся под тем деревом — и тогда судьба его решиться. Ярослава промолчала. Руки её ныли, но душа бушевала. Всеми уголками своей души она была готова сражаться против супостатки! Но вот не знала, выдержат ли её руки. Потому она встала боком, плечом защищаясь. Байрон не заставила томиться: сразу ринулась и попыталась в голову ногой ударить, но сибирячка, согнув ноги, уклонилась, потеряв при этом пару волосинок. «Даже если она не попадает, я чувствую это», — пронеслось в голове Ярославы. Англичанка не медлила: промахнувшись, та атаковала вновь, и в этот раз удачно! Каблуком своего чёрного, как смоль, сапога она ударила противницу в лоб, о чем говорила появившаяся ссадина. Ярослава пала наземь, а Байрон уже хотела на лик её наступить. Но русская женщина как схватила за ногу англичанку, как повалила её и в захват. Да вот беда: руки дали о себе знать! Хват ярославин, ослабленный ранами прежними, не смог удерживать Байрон долго. Она выбралась и ударила сибирячку снизу (uppercut). Взор устремился в небеса, голова запрокинулась. Но Ярославу вернули с небес на землю резким ударом правой рукой в сплетение солнечное, что бьёт больнее левой так-то! Ярослава хоть и выстояла, но тут же получила удар в то же самое место. И — о Господи! — даже мгновенья не прошло, как Байрон захватила Ярославу, проведя над ней гильотину. Не успела Ярослава опомниться, как Байрон своими ногами могучими обхватила обхватила тело сибирячки, вынудив ту встать на колени. — Этот приём продемонстрировал мне мой же мастер. Он смог повалить меня, хотя я вешу в два, если уже не три раза больше его! В глазах Ярославы темнело, кровь не шла. Казалось бы, вот и конец для могучей сибирячки… Тепло. И мокро. Даже вставать не хочется: земля, будто мать, обнимает своего ребенка. Обычный летний день. Слышен зов любимого, приходится открыть глаза. — Ярослава! Смотри, какой я тебе венок сделал! — кричит Василий. Недавно вышедшая замуж за кузнеца Ярослава сначала слегка приподнимается, а после полностью встаёт на босые ноги. Васька бежит, спотыкается, падает, но скоро встаёт и бежит вновь. Подойдя к свету своих очей, он тянется и надевает на неё венок из одуванчиков и ромашек. Щёки красной девицы наливаются румянцем. — А тебе подходит! — радостно произносит Василий, потирая нос. Ярослава же осматривает его лик — А тебе не больно? — Да не, все хорошо! Не беспокойся обо мне, не пропаду! Не говоря более, Ярослава крепко обнимает своего мужа и целует того в щёку, заставляя появиться румянец и на них. Да и как тут не смутиться: большая девушка, с прелестными красными волосами, в одном лишь льняном платье, со скромной улыбкой, с веснушками редкими, обнимается и целуется. Загляденье! — Слушай, Слав. А мы ж всегда вместе будем? — Да, — тихонько отвечала Ярослава. — И проживем долгую жизнь. — Ну конечно же! После слов онных молодожены отправились в деревню, взявшись за руки. Эх, славное время было, хоть и прошло четыре лета. Тогда кузнецу было всего двадцать три годка от роду, а Ярославе того меньше — восемнадцать. Вспомнив деньки прекрасные, Ярославе стало…страшно. Не хотела она потерять те чувства, то время, что уготовленно ей. Что-то в сердце её ёкнуло, что-то заставило её биться сердце чаще. Руки, которые Байрон не обездвижила, уперлись в землю, разрыхляя почву. Ярослава все увереннее и увереннее вставала на ноги. И тут раз — руки вдарили по земле с силушкой, да с такой, что сибирячка уже уверенно стояла. И хоть в землю устремлен был взор красавицы русской, но это ей не мешало, наоборот, помогало. Чем же? А тем, что нестрашно было гнать куда черт потянет. Вот так и Ярослава: согнулась вся, приготовилась бежать. Байрон, обескураженная такими действиями, усилила захват. Но даже так русская женщина не поддалась. Вдохнув лишь один маленький глоток воздуха, что все равно было достаточным для задуманного, Ярослава побежала! Байрон, которую захлестнули гордость и обида, продолжида давить, но без толку. Поскольку Ярослава ничего не видела, то она на скорости сорок вёрст в час она влетела в стену той самой кузницы, где находился её суженный! Байрон охнула, но хватку ослабила. Наконец-то кровь стала чуть больше приходить к голове. Жадно вдыхая спасительный воздух, Ярослава ногу левую завела назад, спину выгнула и с силой ударила головой об стену. Но голова-то её в в тисках, а потому не голова была ранена, а спина Байрон. С каждым ударом об стену хватка ослабевала, а кровь приливала все скорее и скорее. Но британка не глупа: зажав голову Ярославы лишь одной рукой, а вторую согнув в локте, Байрон стала охаживать спину сибирячки сильными ударами. Ей богу, будто часовой механизм: Ярослава вбивала Байрон в стену, Байрон била четыре-пять раз, затем Ярослава мгновенно выгибала спину и все повторялось. Стоит ли говорить о том, какой грохот стоял в кузнице, мужики аж за сержца все похватались. Но вот Байрон осознала ненадобность гильотины, взяла руки в замок и как ударила Ярославу по хребту, причем ровно в тот момент, когда сама влетела в стену с наибольшей силой, для которой Ярослава чуть спину в бараний рог не скрутила и так сильно отклонилась, что даже ногу, стоящую впереди, приподняла на аршин и вершков так на одиннадцать. Где-то на Востоке сказали, что удар этот был десятитонный. Обе упали, причем Ярослава упала между ног Лилит, что смутило англичанку. — Вот это…сила… — произнесла Байрон, прикрывая глаза — боль была нестерпимой. Наконец-то вышел Васька. Стоит ли говорить, что картина им увиденная поразила его. Он даже не знал, что и чувствовать: то ли радость от встречи с женой, то ли тревогу за неё. Все же он собрался с мыслями и как сказанул: — Ёкарный бабай! Это побудило Байрон приоткрыть глаза. Вася опешил. — Кхм! Это же жена твоя, если память не изменяет? — Н-ну да, — немного отойдя, сказал кузнец. Байрон, пытаясь после драки держаться достойно и не кряхтеть, что успешно у неё получалось, проговорила: — Хват у неё слабый какой-то. — Да вы что! У Ярославы хват такой, что она может прут железный, который пять мужиков даже погнуть не могут, скрутить в бараний рог! — Странно…ты возьми и проверь её. Может, помочь надо. А для меня позови Джеймса. — Понял! — поспешно сказал Вася, поглядывая на лежащую Ярославу. Через время выбежал ошарашенный Джеймс, ругаться стал на языке родном, но все же помог Байрон дойти до поместья. А Вася уже попытался приподнять женушку, да только без толку. И не стоит кузнеца корить за это — не каждый ведь способен поднять восемь с половиной пудов! А потому Василий позвал подмогу, и кое-как пятеро кузнецов смогли затащить Ярославу внутрь. Уложив сибирячку на скамью, кузнецы осмотрели. — А кто это? — спросил Полиевкт. — Большая такая, вся в меху… — Жена моя. — Чего?! Серьезно? Вот это ж бабы на Руси пошли, ей богу! — опешил Николай. — И ты чего не говорил, что вы зажиточные? — Ну так мы и обычные крестьяне. Злата нет, алмазов тоже. — Ну ты посмотри, в каких мехах она богатых! — …это да. Да только не видывал я ранее одёжки такой, — произнес Васька и стал стягивать с жены своей одежды, прежде зыркнув на товарищей по несчастью. Те отвернулись от греха подальше, а Вася снял верха. Увидав бинты на руках да пятна кровавые на них, понял кузнец причину слабости. Хоть и лицо его было серьезным, на душе будто кошки скребли, да так усердно, что выть хотелось. — …Господь, что же ты пережила, наперсница моя… — сорвалось с губ Пассионова. Руки задрожали, спина сама согнулась, и обнял муж свою жёнушку любимую, Ярославу ненаглядную. Простояв так, он вдруг резко выпрямился, отчего дёрнулись другие кузнецы. — К наковальням. Живо, — твердым голосом произнес Василий Пассионов да как ломанулся к печи. Вытащил прут горячий, да без перчатки вытащил — сразу зашипело, повалил пар. Но кузнецу русскому все равно, он в бочку с водой опустил — сразу охладился прут. Далее помчался к наковальне. Схватил молоток и стал бить по пруту, да так яростно, что искры разлетались по всей кузнице. Остальные ждать не стали, тоже заторопились, засуетились. И при том все будто один — работа шла слаженно и быстро. Чертежи рисовались, металлы плавились, наковальни звенели, искры летели… Очнулась Ярослава. Вроде и проснулась, но все до сих пор в тумане. Да и место незнакомо было, помещение какое-то. Сибирячка уж приподнялась, как тут к ней подскочил кто-то. — Ярослава, очнулась ты! — радостно прошептал усатый малый, держа её за руки. Сибирячка чувствовала, что руки ободраны были все, в ссадинах да ожогах. Но диву давалась она: почему же при ранах таких усатик не корчился от боли, а наоборот, держался радостным? Но вот мир стал яснее, и пригляделась Ярослава: не кто иной, как муж её, Василий стоял перед нею. Посидела она молча, а потом как подхватила Васю, да как заключила в объятиях крепких. Но не стала сибирячка обниматься долго: поставила Василия она на место. — Вася, что с тобой, родненький? Что с руками твоими кудесными случилось? Это она, эта Байрон сделала?! — с тревогой и некой злостью, особенно в словах последних, спросила Ярослава. — Нет, богом клянусь, не она! Дурак твой муж — так торопился, что перчатки забыл надеть. Но ты не беспокойся, свет моих оче… Не успел кузнец договорить фразу, как Ярослава отвязала от руки бинта кусок, оголив раны страшные. Разорвав бинт на части равновеликих и стала руки перевязывать. Засопротивлялся Вася. — Ты чаво творишь? Не надо, о себе позаботься! Но Ярослава не слушала. Руки перевязав мужу своему, вздохнула та облегченно. — Все, теперь твои руки золотые в порядке…касатик мой, ты будь аккуратнее! — Я-то буду, а ты совсем не бережешь себя! Что за раны на руках твоих? — С медведем боролась. Победила, вот… — Это чудесно, но и ты не калечься более! Гляди, что я с товарищами сделал! — сказал Вася и направился за созданным приспособлением. Ярослава его взглядом провожала и вдруг заметила четверых мужиков. Те посмотрели на нее в ответ. — Это вы товарищи? — Ну мы. Ярослава ничего не сказала, лишь большой палец вверх показала. Тут как раз и подошел Василий с прутьями, соединенными пружинами и ремешками какими-то, похожими на недоделанную перчатку. — Это что? — спросила Ярослава. — Это — твоих рук спасение. С ними ты драться будешь лучше. — А как? — Пока раны не заживают, твои руки ослаблены. Механизм этот поможет рукам твоим собраться. Не бойся, они подвижны! Ярослава осмотрела изобретение кузнецов. Сомнения её одолевали, но были они небольшими, а потому уверенность побеждала. Да и некогда было пререкаться — Байрон же ещё не побеждена. Вздохнув, Ярослава протянула руки свои со словами: — Ну давай, Вася. Колдуй. Он лишь пару застежек отстегнул, «раскрыл» конструкцию и на руку ярославину надел. Также и со второй сделал. — Попробуй ударить. Ярослава и попробовала. Пара молниеносных ударов — и пыль поднялась, и воздух рассекся. Поразила Ярослава присутствующих, а после на руки посмотрела свои. Глаза аж её загорелись, душа воспылала. Обратилась она к мужу: — Работает. — Я ж говорил! — радостно сказал Васька. Тут как раз вошел угрюмый Джеймс. Ничего не говоря, под взором присутствующих он сел на скамью, достал трубку, насыпал в неё табак, достал спички и закурил. Так он сидел минуту, пока не указал большим пальцем на выход, а после — на Ярославу. Сибирячка поняла без слов. — Походу, вот он…ратный бой, — сказала она и пошла к двери, попутно надевая рубаху широкую, которую так любезно подал ей Васыль. Вася хотел было за ней побежать, но его остановил Николай. Посмотрев друг другу в глаза, мужики русские все и так поняли, потому Вася лишь грустно вздохнул и сел рядом с Джеймсом. Столько он хотел сказать, столького хотел пожелать. Но нельзя. Оставалось лишь надеятся, что можно будет сказать после.

IX

Небо. Но не то голубое небо, что успокаивает душу. То было небо серое, с тучами свинцовыми, не пропускавшими ни одного лучика солнца. Совсем уж не радостно. Стала осматриваться: лес красивый, озеро, ранее незамеченное. Но нигде нет Байрон. Стала искать сибирячка англичанку, даже обошла аббатство, за которым было чисто поле. И вот увидела: высокая дама с рукой железной, в рубашке одной и высоких сапогах, стоит у дерева и ждет её. — Хохо! Очнулась? Ярослава промолчала. — Знаешь, а редко встретишь таких, как ты. Даже жаль немного, что людей чудесных мало на свете. — Неправда, — спокойно произнесла сибирячка. — Твои слова — твоя правда, — пожав плечами, сказала Байрон. И вот когда она выпрямилась, за ней что-то появляться началось. Пригляделась Ярослава — да это ж войско английское! Рыцари в кольчуге, стрелки с арбалетами, всадники с копьями, солдаты с ружьями, пушки, гаубицы, катапульты — всё вооружение и все виды войск, когда-либо используемое англичанами, предстало за спиной Байрон. Светясь призрачным светом и будучи окутанными бледной дымкой, они не оставляли сомнения в том, что то были призраки. Но все равно внушало это войско неосязаемое какой-то ужас, особенно когда вперед, на больших конях, выехали короли прежних лет. Ярославу покрыл хладный пот. А призраки королей мечи свои достали и скрестили над головой Байрон. Все воины, все битвы, все орудия собрались в одном лишь человеке — Лилит Байрон. Но да простят меня все, ибо тогда Лилит была не собою, а страною своею — Великобританией. Не отдельно Англией, не отдельно Шотландией, ни Уэльсом, ни Ирландией, отнюдь, — именно Великобританией. Сила англичанки впечатлила сибирячку. Но, сжав кулаки, она направилась к противнице своей. Причем она так смотрела прямо в глаза Байрон, что аж молнии сверкали. Но вот очи байроновские расширились, в них отобразился ужас и восхищение. — …вот она — душа русская, — завороженно сказала она. И за Ярославой духи русских витязей, дружинников княжеских, всадников да лучников, копейщиков да стрельцов, храбрых декабристов и даже крестьян простых, что вилы и мотыги взяли. Русский дух и английских дух — сраженье будет знатным! И вот подошли они так близко, что лишь рукой подать осталось. И — удар! Два кулака столкнулись, воздух между ними схлопнулся. И начался обмен кулаками: и Ярослава била со скоростью немалой, Байрон — не отставала. Ток смотри и поспевай следить за ними. Но вот размен закончился, пошли уже приемы: Ярослава — подножку, Байрон — удар в прыжке, Ярослава — захват ноги и удар Байрон об землю, Байрон — рывок, выпад и удар в живот; Ярослава — кувырок назад, прыжок, удар головой; Байрон — удар коленом в челюсть. И так продолжалось долго, благо выносливость позволяла. И казалось, что земля сотрясалась от их сильных ударов. Затем Байрон подпрыгнула и вдарила Ярославе с двух ног. Кубарем сибирячка откатилась назад, но потом, сжав кулак, она ударила Байрон снизу. Английский uppercut, использованной русской — во диво! Байрон, чуть язык не прикусив, оперлась на правую ногу и прямо носком своего черного сапога заехала в нос сибирячки. Слегка потекла кровь, но не отвлеклась Ярослава — лишь кровь стерла. Байрон высоко подпрыгнула, ноги раздвинула и крепко обхватила голову соперницы. Пару раз прокрутившись, Байрон свалила Ярославу и, пока та не встала, в захват заключила её — опять гильотина, и при этом ещё и руки сжала, чтоб Ярослава точно не вырвалась бы. — Ну что, справишься?! — злорадно спросила Байрон, получая искреннее удовольствие от сражения ратного. Ярослава же запыхтела вся, попыталась завертеться, высвободиться хотела, но без толку. Казалось бы, не выбраться могучей Ярославе…но сдаваться она не собиралась. Руки, облаченные железными «перчатками», стали сильней же, а потому сибирячка стала ими раздвигать руки Байрон. Как только высвободилась она, то мгновенно схватила англичанку за горло. Рискованная то была затея, что в голове её тут же образовалась, но как говориться, «игра стоила свеч». Ярослава ноги выпрямила, на носки привстала да как подняла нижнюю часть тела своего. Выпрямилась она, да так, что шея Байрон затрещала (уточняю: шея не ломалась, а просто хрустела. Есть такое свойство у костей — хрустей). Ярослава уже вниз начала падать, что грозило Лилит поломать её спину, а потому Байрон выпустила Славу, упав спиной на землю и оставшись там лежать. «Что за?!.. Она мне тем самым шею сломать хотела? Умно, умно!» — подумала Байрон. Ярослава, встав на ноги, вдруг подпрыгнула и, сделав сальто, сразу двумя босыми стопами ударила по Байрон. Англичанка же, ударив противницу по коленям, одним рывком руки отползла. И вновь героини встали, и вновь рванулись друг другу. И размен опять пошел: Ярослава — справа, Байрон — слева, Ярослава — снизу, Байрон — с ноги. И кровь летит, и пот течет, и будто гром гремит. Потихоньку удары Байрон ослабевали, хотя и Ярослава не била так яростно. Потихоньку битва ратная подходила к концу. Но вот Байрон схватила Ярославу за голову и коленом заехала в лицо сибирячки. Та упала, а британка как накинулась, как начала мутузить голову кулаками крепкими. Кровавая пелена застлала глаза, опять туман в голове появился, но сдаваться рано было, нельзя! И вот после сотни ударов Ярослава как взяла и ногой ударила по затылку Байрон! В удар этот она вложила все силы, чуть не сломала себе колено, но ударила все же! Байрон аж сплюнула и повалилась на бок. Отлежавшись пару мгновений, Ярослава встала. Осмотрев лежавшую Байрон, сибирячка решила ударить «топором»: она ногу занесла выше головы, ровную линию чтоб можно было провести. Но она все никак не била. Даже Байрон глаза подняла, чтобы сказать: — Ну так чего не бьёшь? Давай уж… Яролсава промолчала, но после выдохнула. Нога-"топор» упала тяжким камнем вниз прямо в голову Байрон. Гулкий удар и небольшие брызги крови ознаменовали конец.

Лилит Александрия Байрон, будущая баронесса Байрон, повержена.

Жива, но в тяжком состоянии.

И вдруг…лучик света скользнул по лицу русской девушки. Подняла она взор — а на небе солнышко выглянуло. Сразу все стало насыщенне и ярче. Огляделась Ярослава — даже серое поместье Байрон преобразилось. Вдохнула сибирячка воздух — хоть и не родной, но такой приятный. Посмотрела она и на Байрон напоследок и перекрестила на удачу. — Да благославит тебя Господь. Только мужей не воруй, а не то… — сказала Ярослава и отправилась прочь от Байрон. По пути ей встретилась какая-то маленькая девушка, бежавшая к Байрон. Проводив ту взглядом, Ярослава направилась дальше. Сильно уставшая, но при этом радостная сибирячка уходила с поля боя. Боя, который она никогда не забудет.

Х

Вот и кузница, из которой радостно выбегает Василий навстречу Славе. Крепко обнялись муж да жена, о чем-то говорили там. Не знаю, о чем, не сказывали мне об этом. Но вот подошли к кузнецам они да спросили, отправятся ли они с ними. Васыль и Николай согласились, а вот греки чего-то решили остаться — жалко, наверное, им стало. Джеймс, конечно же, и так дома, потому не нуждался в решении. Собравшись, русские с украинцем, а вместе братья-славяне, отправились к Лондону. Вася нес Славу на руках, отчего девушка закрывала руками лицо — смущалась красна девица. Да только вот как дошел до столицы английской, так и упал. Но Ярослава, все еще красная от смущенья, подсадила его на плечи и уже сама понесла муженька. И вот, пройдя улицы красивые (одна из них была Бейкер-стрит, я помню), они вдруг осознали. — А как мы отсюда выберемся? — спросил Николай. — Ты вот как сюда приплыла, Слава? Нас вот на шаре воздуном. — Вплавь. — Ну нет, упаси меня Господь! Море ж холодное, как труп, если не холоднее. — Хей, а это кто там бежит? — спросил Васыль, увидав девушку в пальто. Ярослава узнала её: это была та девушка, что к Байрон подбегала. Когда уже подбежала она — какая масенькая, ей богу! — к группе славян, затараторила что-то на английском. Никто ничего не понял, но когда девушка по имени Сандра (она представилась вначале) подозвала кибитку, то поняли. — Доверимся ей? — Эх, эта Байрон… — сказала Ярослава, а после обратилась к кузнецам. — Ладно, Бог с ней, поверим. Не хочет она нам зла… Кузнецы спорить не стали. Уселись кое-как в кибитку. Сандра также отдала бумажку некую Ярославе со словами, что это императору необходимо отдать, после чего товарищи отправились в Ливерпуль, откуда на чудесном пароходе доплыли они до Франции. А уже в этом государстве начался их пеший путь, но то уже другая история. Но думал, читатель, что все это? А как бы не так! Ведь даже после такого с Ярославой и мужем её случилась еще одна парочка приключений. Но об этом позже…