Tell me that there's someway that I'll get through the night

Мактуб. Так предначертано. Так будет. Это было в одной из книжек, которыми Роуз зачитывалась еще в те дни, когда ее сердце билось в груди, но... не об этом сейчас. Это должно было случиться. Его смерть. Она идет по снегу мягко, бесшумно, словно хищник, легкая как тень среди деревьев в темноте, влекомая безумно вкусным запахом, что струится по воздуху невидимой лентой. Она идет за ним, слегка обходя по кругу, чтобы оказаться позади и, в тот момент, когда он запнется о корень, да или просто остановится, чтобы выдохнуть, вонзить клыки в его плечо. Его спасает ветка. Может, потому что она слишком увлечена, потому что внутри головы беснуется адский голод, вгрызающийся в нутро с каждым часом, что ближе к рассвету, потому что она давно не слышала такого сладкого запаха, но ветка хрустит. Громко, звонко трескается, разнося по лесу звук. Он вздрагивает и оборачивается. Испуганный, растрепанный, словно еле выбрался из большой передряги, и явно не ожидавший увидеть еще кого-то здесь. Роуз наклоняет голову, и полы шляпы хоть немного укрывают ее лицо — белое, лишенное любых красок, как и положено лицу мертвеца. Вампира. — Привет, — говорит она мягко-мягко, выпуская на волю голос, что должен очаровать даже того, кто еле спасся от убийц и ожидает только смерти. — Ты заблудился, красавчик? Он подается назад, возможно по наитию распознавая в ней хищника, но его уже спутывает голос, стягивают нити чар, и Роуз манит пальцем. Подойди ко мне, не бойся, говорят ее глаза, говорит ее голос, говорит ее тело, замершее среди деревьев. Не станет же она в самом деле гоняться за добычей по лесу, это глупо. Он идет, идет как на заклание, выкладывая все о себе. Что он ехал с группой на концерт, что он бас-гитарист, что в городе случилась какая-то заваруха, люди сошли с ума, на площади сложили костер, как для ведьм, хотя на дворе 21 век, что он один, что он... Она вонзает клыки в его горло, и парень подается с какой-то готовностью, неожиданной для нее. Люди обычно не так умны, чтобы понять, когда их хотят выпить. Но он знает, чего она хочет. Потому что он не обычный человек. Он почти как она, только слабее, куда слабее, слабокровка, которых Роуз даже за Сородичей не считает. И все же он тоже вампир. Привыкший к тому, чтобы им питались. Его кровь пьянит, обволакивает горло, клокочет пузырьками страха внутри — он еле сбежал от смерти, только чтобы попасться в лапы другой, ну надо же как смешно. Мактуб — вот, что это. Он должен был умереть. Должен. Но его кровь такая сладкая, что Роуз приходит в голову другое решение. Пить дольше. Поить своей кровью, чтобы он привязался, чтобы его стянуло по рукам и ногам невидимыми веревками любви, и пить самой. Вдоволь. Будь он настоящим Сородичем, она в жизни не рискнула провернуть подобное, поскольку сама бы рисковала запутаться в этой сети. Но он слабокровка — что с него взять, он даже Узы навязать ей не сможет. И он будет весь ее — еда, покорный раб и слуга. Она отрывается от его горла, зализывая рану от клыков, и смотрит на парня. Он даже ничего, если отмыть от грязи, переодеть и покормить вдоволь. Да, неплохое приобретение. Вещица. Она гладит его по щеке. — Пойдем. Он снова говорит. Что все еще хочет добраться домой. Что его Сир становил его, потому что ему понравилась их группа. Что они играют металл (хотя по виду так и не скажешь). Что он ни разу не выходил на солнце. Не пробовал. Наверное, он такое и не сможет — пережить лучи нового рассвета, хотя некоторые из слабокровок такое умеют. Что его зовут Саймон. Из всего этого ей важно только его имя. Саймон. Неплохое имя для неплохой игрушки. Роуз заводит его в свой фургон и ведет прямиком к клетке. И надо же — он подчиняется. Словно уже делал подобное. — Посиди тут пока, милый, — треплет она его по щеке. Пока не привыкнет к ней, пока не смирится с клеткой, пока не напьется ее крови трижды и влюбится. Тогда и выпустит.

***

Она уже давно ни с кем ничем не делится. Ей давно не шестнадцать, и она больше не одна из детей культа. Теперь культ служит ей одной, преклоняется перед Роуз, поэтому любое поползновение в сторону Саймона — эй, ты же поделишься им с нами, он такой вкусный — она воспринимает словно смертельное оскорбление. Она поит его снова, поит собой, вспарывая запястье и просовывая его сквозь прутья клетки. А потом пьет его, и на языке снова вкус страха, правда уже приглушенный, смешавшийся с горечью тоски по дому. Остальные негодуют — эй, какого черта ты одна пьешь его — хотя они же и счастливы, поскольку знают, как обычно она питается. И что оставляет за собой — боль, аромат крови на лезвиях, которые разрисовывают кожу ровными линиями, страх. Роуз любит боль не меньше, чем кровь. Может, в этом ее проклятье. Правда люди слабы, они выдерживают так мало, прежде, чем она толком насытится, но Саймон... Саймон ведь не человек. Он ее вещь. Куда прочнее, чем кажется на первый взгляд.

***

Но смерть все равно настигнет — Мактуб, как ни беги от нее, куда ни прячься. Их караван автомобилей добирается до Льюистауна, и в библиотеке старого тремера начинается обратный отсчет. Для Роуз это неплохая сделка. Она получит редкую книгу — и ведь выбрала ее ради Саймона, сказки братьев Гримм, очень старый экземпляр, с выцветшими чернилами на полях и обложкой из человеческой кожи. Но чтобы читать ему сказки, пока они будут путешествовать дальше в фургоне, пока он будет засыпать у нее на коленях, она должна дать хозяину библиотеки выпить его. Это честно. Кровь — весьма ценна. Правда, сперва ее нужно насытить. Чувствами: любовью, радостью, горечью. Болью и страхом — что Роуз умеет делать мастерски. Она возвращается в фургон, вызволяет Саймона из клетки и просит встать перед нею. — Это будет в любом случае, тебе нужно потерпеть, хорошо, милый? — и взмахивает лезвием по его горлу. Кровь льется на ворот, насыщенная страхом. Но этого недостаточно для платы. В конце концов, книга ведь для Саймона, так что он ведь сможет еще потерпеть? Роуз просит его вытянуть руку и уложить на столик. Она берет нож снова и взмахивает лезвием, нажимая на пальцы. В этот момент часы бьют, стрелки спешно догоняют время, которое застряло, и судьба берет свой ход. Эта боль не по нему, он еще не такой, как Роуз, поэтому и вцепляется в нее, видимо, собираясь осушить до конца, а потом сбежать. Боль затмевает Узы, боль затмевает все. Ее вещица, такая славная — оскаливает зубы и рвет ее. Что делают с такими вещицами? Правильно, от них избавляются. Ярость забирает Роуз целиком. Она даже не пытается снова использовать Голос, просто бьет каблуком по его искалеченным пальцам, хватает за горло и пьет-пьет-пьет-пьет... Пьет, пока страх и боль его крови не сменяет теплое ощущение верности, привязанности, счастья, пока под закрытыми веками не возникают яркие картинки его жизни, проносящиеся в обратном порядке, пока Саймон не остается лишь трупом. Гниющим, мертвым трупом. Она пьет дальше, не кровь, душу.

***

— Мне жаль, мне больше не для кого читать сказки, так что и книга мне без надобности, — говорит она хозяину библиотеки, поднимая шляпу в качестве извинения. Ей должно быть жаль этой неслучившейся сделки, ведь книга звала ее, манила, будучи такой же обезумевшей, как и сама Роуз. Но внутри тепло, сыто. Тихо. Зверь молчит, потому что она сожрала Саймона. Ее попутчики шепчутся между собой — эй, она что убила его? Почему ей можно, а нам нельзя. А Роуз возвращается в свой фургон и берется за топорик для разделки мяса. Она смотрит на гниющий труп под ногами, замахивается и принимается быстро рубить.

***

Она хоронит Саймона в грязных полиэтиленовых пакетах в шести местах в лесу вдоль трассы. Каждый раз уходит вглубь и выкапывает ямку под корнями дерева. Только один из ее попутчиков решается сказать — понятия не имею, зачем тебе лопата, ты же не за цветами отправилась? — Да, и весной они прорастут, — отвечает Роуз без капли смеха в голосе. А затем идет к фургону, забирается на водительское сиденье и заводит мотор. Позади на окровавленном полу еще три пакета.

***

Они добираются к следующему городу к рассвету, и тут ее накрывает. Роуз замыкает их колонну, она не спешит, да и ее попутчики вряд ли станут волноваться, захоти она остановиться в седьмой раз, но в какой-то момент она уверена, что вот-вот врежется во что-нибудь или слетит на обочину. Этот город ее. Ее родной, здесь она родилась, здесь прожила всю жизнь, здесь ходила в школу, у нее была первая любовь, та девушка, которая и предала ее, разбив сердце, здесь она впервые взялась за гитару, здесь они основали свою группу, здесь он... Саймон. Его кровь в ее венах, его воспоминания в его голове. Все оно, шумное, картинки, запахи, звуки, все. Роуз выворачивает руль в сторону и провожает взглядом уезжающие машины. Они встретятся позже, следующим вечером, но пока... она знает, где ей ночевать. Дома. Дом Саймона поражает пафосностью, особняк, три этажа, белые портики, занесенные снегом цветники, и ключ под одним из горшков. Роуз поднимает ключи и подбрасывает их в воздухе, ловко закручивая, как делала это всегда. Она? Он. Она заходит в дом — несмотря на то, что обычно ей нет хода в чужие дома, сперва нужно просить дозволения войти, этот дом ее. Ведь правда ее. Кровь звенит от ощущения счастья. Внутри тихо и пусто. Никого. Воспоминания Саймона подбрасывают знание того, что родители уехали в отпуск куда-то на острова, и он тут был один. Поэтому Роуз сразу же поднимается наверх, в ее\его\их комнату. Завешанную постерами, исписанную дурацкими словами. Комната типичного подростка. Она идет к гардеробной, распахивает двери и заходит внутрь, в уютный кокон из темноты и запаха Саймона. Наощупь выбирает один из его бомберов и накидывает себе на плечи. Она возвращается в комнату и берет гитару. Та ложится в руки так покорно, так легко, словно была там всегда, хотя Роуз сроду не умела играть ни на чем. А теперь умеет. Она усаживается на край кровати, закидывает ногу на ногу, проводит ладонью по струнам, а затем вытаскивает из кармана джинсов единственное, что не отдала корням. Один из позвонков, ободранный, очищенный от мяса, розоватый от крови, перехватывает его поудобнее и начинает играть. Музыка заполняет комнату, музыка рвется из-под струн, терзаемых костью, музыка лезет изнутри нее, расползаясь корнями, тонкими ростками, зацветает нежными цветами. Роуз играет до самого рассвета, пока ее тело не начинает наливаться оцепенением. — Я назову тебя Саймон, — похлопывает она гитару по корпусу, забирая с собой в гардеробную, где укладывается на полу и закрывает глаза. Запах его одежды — последнее, что она помнит перед тем, как уснуть до следующей ночи.

***

Это должно было случиться. Оно случилось, случается, еще будет - все эти моменты разделила одна ветка, хрустнувшая под ее каблуком. Саймон умер бы рано или поздно, став частью ее. Теперь в ее отражении на один осколок, на одно лицо больше.