Призраки декабря

Как только эта мысль приходит мне в голову, я понимаю, что не уйду. Я не могу. Не тогда, когда Крогер и Проспер остаются здесь в надежде заполучить поддержку Драко. Если я решу уйти, он может просто назло мне договориться с ними. С досадой стискиваю зубы. Нужен поистине настоящий талант, чтобы заставлять людей делать то, что вы хотите, не говоря ни слова. Я догоняю Блейза и спешно говорю ему: — Блейз, я должна остаться. — Нет! — выдыхает он. — Не вздумай оставаться здесь с ним наедине. — Он ничего мне не сделает, Блейз. У него нет ни сил, ни мужества, чтобы затеять серьёзную драку. С тобой всё будет в порядке. Я присоединюсь к тебе чуть позже. — Гермиона! Я чувствую себя просто кошмарно, бросая его после всей той поддержки, которую он мне так преданно оказывал. Позже мне придётся хорошенько постараться, чтобы загладить свою вину перед ним, но сейчас в приоритете другое. На карту поставлены жизни людей. — Давай. Я прошу официантов: — Позаботьтесь о нём, пожалуйста. Дверь закрывается, за моей спиной стоит звенящая тишина. Я поворачиваюсь, не глядя ни на кого из присутствующих, и спокойно возвращаюсь к своему месту. Голубой мешок всё ещё лежит под стулом Блейза. Я делаю себе пометку, что надо не забыть швырнуть его содержимое в лицо Драко, прежде чем я уйду. Я останавливаюсь у своего стула, но не сажусь. — Ты сегодня перешёл все границы, Малфой, — говорю я с тихой яростью в голосе. Мои руки сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, потому что мои пальцы аж зудят, насколько я хочу схватиться за палочку. Я испытываю отвращение к себе за то, что бросила Блейза, за то, что не позаботилась о его безопасности, и больше всего за то, что втянула его в эту историю. — Я хочу, чтобы ты знал, что независимо от твоего решения сегодня вечером мы не пропадём. Мы хотим получить твою поддержку, но не любой ценой. Имей в виду, что ты играешь с огнём, ещё одна такая выходка, и клянусь Мерлином, я… — Я не думаю, что это что-то опасное, в Мунго ему непременно быстро помогут, — нетерпеливо перебивает Драко. — В твоих же интересах, чтобы ему стало лучше, — говорю я отрывисто и холодно, а мои глаза обещают месть. Я сажусь за стол и решаю откинуть бессмысленные условности: — Я знаю, что это твоих рук дело. По лицу Драко пробегает мимолётная улыбка, глаза скромно потупились на лосося, которого он режет. — Воришка чужих подарков получил по заслугам. Он не должен был вставать у меня на пути. — Ты имеешь в виду, так же, как это сделала она? — я шиплю, слова сочатся злобой. — Будь очень осторожен, Малфой. Его нож и вилка вздрагивают, а улыбка застывает на губах, и я почти слышу, как он ругает себя за то, что так откровенно бросил мне это в лицо. — Как мелочно с твоей стороны снова и снова вспоминать одну и ту же старую и опостылевшую историю, — он растягивает слова, не глядя на меня. — Ты обесцениваешь это. — Я обесцениваю это? — теперь я по-настоящему зла. — Обесцениваю? Ты думаешь, проходит хоть день, чтобы я не думала об этом, ты думаешь, что проходит хоть час, чтобы я не мучилась из-за этого, ты думаешь, что я не вижу перед собой её лица каждый раз, когда смотрю на тебя? И у тебя ещё хватает наглости, мелкий гадёныш, так говорить? Мой голос дрожит, а губы растягиваются в оскале абсолютной ненависти. — Нам всем хорошо известно, что вы делаете с людьми, которые встают у вас на пути, мистер Малфой, но на самом деле вы и так уже достаточно нам задолжали… — Я ни черта не должен! — кричит он, заставляя меня замолкнуть. — Он получил то, что хотел взамен! Око за око, равный обмен. — Чушь собачья. — Тогда как бы вы это охарактеризовали, мисс Грейнджер? — Ты недостаточно поплатился, — я жёстко чеканю слова. — Не так как должен был. Дай мне то, что я хочу, чтобы отплатить свой долг. Он потрясённо смотрит на меня, а затем откидывает голову назад и взрывается смехом. — Теперь ты точно обесцениваешь это, используя как разменную монету, — он усмехается, качая головой. — Я так горжусь тобой, — он успокаивается, но глаза всё ещё смеются, и, подперев подбородок рукой, ехидно продолжает: — Но боюсь, что я деловой человек и не очень склонен к приступам эмоционального недержания, так что можешь выкинуть из своей головы все эти умильные мыслишки, что подобная тактика способна повлиять на моё решение. — О, ну, разумеется, нет, ведь наличие совести заставило бы тебя быть человечнее. Крогер доволен. Кажется, что такой поворот событий им на руку. — Возможно, сейчас самое подходящее время, чтобы обсудить проблему военных преступлений? — Да, момент подходящий, — соглашается Драко. Он с гулким звоном кладёт вилку и смотрит на меня. — Гермиона, дорогая, ты совсем не притронулась к вину. И не притронусь, раз ты настроен на дебаты, придурок. Я беру бокал и делаю вид, будто выпиваю глоток вина. Но насмешливый блеск в его глазах говорит о том, что его не одурачить. — Да, — Крогер, кажется, немного сбит с толку этой сценкой, но решает не обращать внимания. — Видите ли, мистер Малфой, во время войны были и другие преступники, помимо Того-Кого-Нельзя-Называть и его последователей. Существовала группа опасных линчевателей, которые воспользовались состоянием хаоса, в котором находился наш мир, чтобы мародёрствовать и чинить беспорядки. Они сеяли смуту в Министерстве и расправлялись с аврорами. Они терроризировали Хогвартс и широкую общественность. Но, когда война закончилась, они не были наказаны и даже не предстали перед судом. Мы хотели бы изучить дела этих линчевателей, и мы даже полагаем, что знаем имена некоторых из них. — Знаете? — спрашивает Драко. — Один из них — Гарри Поттер, — Проспер шепчет это имя с таким ужасом, как волшебник, решившийся произнести «Волдеморт» во время последней войны. Старая гвардия в Министерстве годами копила ненависть к Гарри. Они знают, насколько он популярен среди простых волшебников. Они знают, что если бы общественное мнение могло всё решать, то он бы уже стал министром. И это их чертовски пугает. Этот законопроект о военных преступлениях — лучший шанс Министерства под формально законным предлогом очистить правительство магической Британии от Гарри и его сторонников. Самого Гарри они убьют, если получится, в то время как Малфоя будут держать при себе ради его капитала. Они надеются использовать этот законопроект, чтобы выставить нас всех военными преступниками, настроить общественность против и приговорить нас всех к тюремному заключению в Азкабане. С таким пятном на репутации крайне маловероятно, что те из нас, кто выберется из этой передряги, не потеряв рассудка, смогут сохранить свой статус в Министерстве. — Вам ведь не нравится мистер Поттер, не так ли, мистер Малфой? — интересуется Крогер, сально улыбаясь. — Нет, я бы так не сказал. Но я совсем не удивлён, что он военный преступник. А ты, Гермиона? Я могу только в ужасе смотреть на него. Это что, такая месть Малфоя Гарри? — Вы должны извинить мисс Грейнджер, — смеется Драко, когда я не отвечаю. — Она очень, очень предана мистеру Поттеру. Она сделает абсолютно всё, о чём он её попросит, не задумываясь. Она даже готова бросить всё, ради чего работала всю свою жизнь, и согласиться на участь мелкого унылого клерка без будущего. Меня кидает то в жар, то в холод, и я уже знаю, что не смогу сдержаться. Я даже не думаю и пытаться. — Ты… ты мерзкий маленький засранец, ты… Мой гневный выпад прерывает Проспер, сотрясаемый внезапным приступом сильнейшего кашля. Он кашляет не останавливаясь. — Джоэл? — Крогер похлопывает его по спине. Проспер заходится в кашле ещё сильнее, всё его тело трясётся в агонии. Лицо чиновника побагровело от натуги и сморщилось, как чернослив, на глазах выступили слёзы. Он в смятении закрывает рот салфеткой. — Что происходит? — встревоженно спрашиваю я. — Должно быть, он что-то съел, — тихо шепчет Драко. — Возможно, у него обострилась аллергия на рыбу. Проспер машет руками, не в силах вдохнуть. — Сделайте что-нибудь! — требовательно визжит Крогер. Внезапно рядом с Проспером появляются два официанта и помогают ему подняться. Они наполовину несут, наполовину тащат его прочь, а Крогер следует за ними, задавая испуганные вопросы. Крогер останавливается в дверях и оглядывается на меня, но Драко рычит на него. — Уходите. Губы Крогера дрожат. — Но, мистер Малфой… — Идите же! И другой официант тащит его прочь. Дверь захлопывается, и в комнате остаёмся лишь мы вдвоём. Я застываю на стуле, когда осознаю истинное положение дел. Мои глаза устремляются к Драко. Он слегка улыбается, снова подперев подбородок костяшками пальцев. Я не могу в это поверить. Я порываюсь вскочить на ноги, но сразу обнаруживаю, что не могу этого сделать. Я прилипла к своему стулу. Глаза Драко сверкают. — Какого чёрта… — я борюсь, и хоть всё ещё чувствую нижнюю половину своего тела, но не могу заставить ноги повиноваться мне. — Малфой! — моё сердце колотится в груди, как бешенное, и я изо всех сил стараюсь выровнять дыхание, чтобы быстро нарастающая паника отступила. Я ненавижу быть беспомощной. Я так ненавижу это. Я выхватываю свою палочку, но он был наготове. — Акцио, палочка! — вот так просто лишаюсь палочки, кажется, будто я хваталась за соломинку. — Сволочь! Отпусти меня! — в конце мой голос немного срывается. Мне стыдно так явно демонстрировать свой страх, тем более, мы оба знаем, что я боюсь не его. — Успокойся, — увещевает он. — Расслабься. Двери открываются, и несколько официантов врываются в комнату в порыве бурной деятельности: убирая лишние тарелки, забирая вино и заменяя его другой бутылкой с пробкой, приглушая свет, ставя свечи на стол вместе с несколькими букетами роз. Передо мной ставят ещё одну тарелку, похоже, десерт — кусочек шоколадного торта с золотым — я не шучу — узором на глазури и небольшим шариком шоколадного мороженого, посыпанного корицей и карамелью. Потом мы снова остаёмся одни, и я буравлю его вглядом. — Это, — произносит он, с брызгами пены откупоривая бутылку, — было намного проще, чем я когда-либо мог себе представить. Я очень разочарован в тебе, Гермиона. Шампанского? Я пристально смотрю на него. — Ты сумасшедший сукин сын. Чего ты добиваешься? — У нас с тобой романтический ужин при свечах, — он встаёт, подходит ко мне и наливает шампанское в мой бокал. — А что насчёт военного законопроекта… — начинаю я, но замолкаю, когда понимаю, насколько я была тупой. — Ты был против с самого начала. Ты затеял всё это противостояние, просто чтобы заманить меня сюда. — Ага, — он выглядит чрезвычайно довольным собой. — Потому что я не открыла твой подарок… Он, должно быть, с самого начала знал, что Гарри пришлёт меня. Гарри пришлось бы послать именно меня. — Верно. Он опирается о стол. — Видишь ли, в начале у меня был большой, запутанный план, чтобы заманить тебя в ловушку в дом Грюма, пока ты не откроешь мой подарок. Это место практически неприступная крепость, — он бросает взгляд вниз, туда, где Блейз оставил голубой мешок на полу. — Но потом я понял, что раз я собираюсь заманить тебя куда-нибудь, то было бы здорово заодно и хорошо провести там время с тобой, поесть изысканной еды в приятной атмосфере… — Значит, вся эта затея — просто пустая трата моего времени? — выплёвываю я, разъярённая, и всё больше впадаю в отчаянье. Мне нужно убираться отсюда. Мне нужно выбраться отсюда! — Гермиона, — мурлыкает он нараспев. — Ты должна винить лишь себя: если бы ты просто открыла мой подарок, мне никогда не пришлось бы идти на все эти ухищрения. — Он с размаху садится на до сих пор невостребованный третий стул справа от меня и выбирает розу на длинном стебле из ближайшей вазы. — Конечно, я никогда не думал, что ты настолько облегчишь мне задачу. Либо ты с возрастом становишься слишком небрежной, либо, — он проводит мягкими лепестками розы по моей щеке, — ты просто хотела, чтобы тебя поймали. — Я пришла сюда сегодня вечером из-за законопроекта! Потому что это повлияет на всех нас! Он игнорирует меня. — Пару лет назад я бы никогда не смог так легко справиться с этим. Ты бы пришла сюда сегодня вечером, зная о моих планах больше, чем я. Что, чёрт возьми, с тобой случилось? — Я не понимаю, о чём ты говоришь, — выдавливаю я, и выражение его лица меняется, он мрачнеет. Он открывает свой рот, искажённый насмешливой улыбкой, чтобы возразить, и я кричу: — Я НЕ ПОНИМАЮ, О ЧЁМ ТЫ ГОВОРИШЬ! Он замирает, как будто чувствуя, что должен действовать осторожно, тёмные лепестки розы останавливаются у моего подбородка, моё лицо искажено яростью и гримасой боли, и он смягчается: — Тогда забудь, что я что-то говорил, — очень мягко предлагает он, опуская розу. — Ешь десерт и озвучь мне своё предложение насчёт законопроекта. У меня странно перехватывает горло, и на какое-то дикое, иррациональное мгновение я в панике думаю, а не отравил ли он меня, как и Проспера. Но я медленно дышу до тех пор, пока узел в гортани не ослабевает, и я снова могу говорить. Начинаю произносить свою речь о мерах и о том, как это коснётся всех нас. Перечисляю все весомые и логичные причины, которые я подготовила ещё неделю назад, о том, почему он должен поддержать Гарри. Но мой мозг работает вхолостую, мой рот работает на автомате. От сердца отливает кровь и мои пальцы коченеют, хотя они с силой впиваются в мои бёдра, сжимая и потирая их, как будто пытаясь вернуть силу моим ногам. Я такая трусиха. Он просто спокойно наблюдает за мной всё это время, словно зачарованный, как будто ему, в самом деле, интересно то, что я говорю. В то время как мы оба знаем, что это не так. Когда я заканчиваю свою речь, то резюмирую свои тезисы и повторяю кое-какие моменты просто, чтобы потянуть время. А затем, когда замолкаю, он тихо спрашивает: — Ну, теперь тебе лучше? Я натягиваю свою лучшую маску: спокойное, сдержанное лицо. — Гарри хотел бы как можно скорее получить ответ о твоей позиции по отношению к этим мерам. Он берёт мою холодную руку, отцепляя её от платья, и легонько целует костяшки пальцев. — Я расскажу тебе о своей позиции после того, как мы закончим с десертом и ты потанцуешь со мной. Я рычу, вырывая свою руку из его хватки, и вытираю её о платье, словно я коснулась чего-то неприятного. — Так ты собираешься дать обещание поддержать Гарри, рассчитывая на моё хорошее поведение? С трудом сдерживаемый гнев вспыхивает на его лице. — Если тебе будет легче считать, что всё именно так, тогда да. Я плохой, ужасный, злой человек, и я собираюсь накормить тебя шоколадом и напоить шампанским. А ещё я собираюсь заполучить танец и несколько поцелуев, а ты будешь сидеть сложа руки и наслаждаться этим, оправдываясь тем, что я заставил тебя, а на завтра ты будешь клясться Поттеру, что ненавидишь меня. Я смеюсь, горько и резко. — Я не ненавижу тебя, Малфой. Ты не настолько важен. Я ничего не чувствую к тебе. Совершенно ничего. И мне приятно, когда он вздрагивает. Его губы сжимаются в тонкую линию, и он хрипло произносит: — Тогда сегодня вечером ты притворишься, что чувствуешь. Ты будешь притворяться, что любила меня годами, и ты сделаешь это в обмен на мою поддержку против законопроекта о военных преступлениях. Я смотрю на него с возмущением, и меня переполняет чёрная ненависть. Но я не могу найти слов для ответа, которые не усугубят ситуацию. С вызовом глядя на меня, он берёт мою вилку и изящно отделяет кусочек воздушного шоколадного торта, поднося его к моим губам. Я долго смотрю на него с презрением, но, наконец, открываю рот. Это нечестно. Это действительно нечестно. Он знает, что я соглашусь с его больными требованиями в обмен на его поддержку против законопроекта. Хуже того, он знает, что я сделаю это, хотя мы оба знаем, что он не выступит против Гарри, даже если я скажу «нет» и уйду прямо сейчас. Он знает, что я сделаю это и возненавижу себя позже. Он знает, что я не смогу простить ни его, ни себя. Мерлин, это то, чего он хочет? Торт — самое вкусное лакомство, что я когда-либо пробовала, у него густой и насыщенный вкус. Кремовая глазурь тает во рту. Драко наблюдает за мной, молча размышляя, и подносит ещё один маленький кусочек торта к моему рту. Я принимаю его, и он берет ещё один кусочек для себя, слизывая капли густой глазури с моей вилки, прежде чем отделить ещё один — для меня. Я знаю, что это игра воображения, будто я смогу почувствовать его вкус со следующим укусом. Он молчит, и я хочу, чтобы он что-нибудь сказал, потому что ощущение того, что я в ловушке, удушает. Это сенсорная память. Это у меня в костях, ползёт по коже, пробуждая инстинкты и воспоминания о вещах, к которым я бы даже в мыслях не возвращалась годами. Мне интересно, является ли это частью его плана. Он никогда ничего не делает наполовину, и он также никогда ничего не делает, не преследуя менее двух или трёх конечных целей. Он продолжает кормить меня, время от времени выделяя кусочек для себя и отпивая шампанское из моего бокала. Затем он подносит бокал с шампанским к моим губам, и я делаю глоток, чувствуя, как пузырьки шипят на моем языке, смешиваясь со вкусом шоколада и Драко, и я задаюсь вопросом, хочет ли он напоить меня. Я почти испытываю искушение позволить этому случиться. Тогда ни в чём из этого не будет моей вины. Он осторожно стирает глазурь с моих губ большим пальцем, затем подносит к моему рту, чтобы я могла слизать шоколад. Он проводит влажным пальцем по моей нижней губе, и когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня, я позволяю ему.