РОМАН, НАПИСАННЫЙ БОГОМ

Когда мы снова вышли на темную дорожку парка, сердце мое все еще колотилось, как бешеное. – Ты что все боишься! – взглянул на меня Бэнк, улыбаясь, – Это же просто варан. Вараны… Они… Не договорив предыдущей фразы, продолжил: – Завтра расскажу тебе про варанов, про змей. А сейчас идем есть. Ты голодная. И я голодный. – Здесь еще и змеи водятся? – вскрикнула я, сразу позабыв про варана и даже про то, что упоминание о еде заставило сжаться мой желудок. – Не бойся ни варанов, ни змей, ничего, – ответил мой спутник, размашистым жестом освободив из рукавов пиджака сначала одну руку, затем другую, оставшись в тоненькой черной футболке. И змеи, и вараны вдруг отступили на задний план. Я видела впервые так близко его большие белые оголенные руки и отметила про себя, что они тоже красивы. Я снова залюбовалась им. Все в нем казалось мне уже не просто красивым, а великолепным! Его намокшие волосы, которые теперь упали ему на лоб. И его плечи под тонкой футболкой, которая слегка натянулась, когда он отбрасывал длинную челку с лица. Мне все захотелось снова рассматривать в нем. Очень долго, подробно рассматривать. Это стало необходимостью с некоторых пор. Он обратился лабиринтом, в котором я заблудилась и не могла найти выхода. Бэнк говорил медленно, тихо, на английском, пристраивая на моих плечах свой пиджак, – так же медленно и осторожно, словно это было каким-то священнодействием. «Медленный лабиринт» – думалось мне. – Вот, ты вся промокла. Возьми… Его одежда, соприкоснувшись с моими спиной, плечами, руками, отдавала мне тепло его тела. Внутри пиджака было сухо. И очень уютно. Я запустила свои руки в просторные рукава его теплого пиджака. Все вараны и змеи удалились из сознания окончательно. Остались только в «лабиринте Бэнка» это необыкновенное тепло и легкий, манящий запах. Его запах. Наклонив голову, чуть приподняв плечо, я потихоньку вдыхала ароматный воздух, пыталась уловить, вспомнить, понять… – Нравится запах? – заметив, улыбнулся он. – Да. Очень нравится. Какие это духи? – Это не духи. Это – крем. У меня довольно сухая кожа и я постоянно пользуюсь кремом. Его делает на продажу моя тетушка. Когда приезжаю к ней, она и для меня готовит. А состав я не знаю. – Бэнк взглянул мне в глаза, снова одаривая своей завораживающей улыбкой. Завораживающей… Чтобы все же выбраться из «лабиринта», (а я хотела из него выбраться), нужно было встряхнуться. Что-то сделать. Очень вдруг захотелось спать… Интересно, который час? Телефон остался в сумке… электронная карточка-ключ от номера – тоже. Я вдруг вспомнила вечеринку, Илью, свою комнату в отеле и уютное спокойствие покинуло меня. Чтобы что-то сделать, попыталась оглядеть себя сзади и понять, насколько сильно пострадало мое платье. Ничего не увидев необычного, я провела рукой по спине, под пиджаком, убедившись, что просто промокла. Если одежда и загрязнилась, то не сильно. Во всяком случае, этого я не смогла бы хорошо разглядеть сейчас, в темноте. Затем я быстро взглянула на самого Бэнка сзади, приотстав немного: насколько испачкался он. Но тоже ничего специфического, кроме следов от мокрой травы, не обнаружила. Оглянувшись, так как потерял меня из вида, Бэнк сказал: – Сейчас поздно. Скоро утро. Я знаю одно место, где можно будет поесть. – Тон ни ки мон (который час?) – тихо откликнулась я, высказав свой мысленный вопрос уже вслух. – Отвези меня в отель!.. – Прошу тебя, – внезапно остановился Бэнк, глядя на меня своими прекрасными, выразительными глазами и прикасаясь легонько пальцами к рукаву своего же пиджака, – Прошу… Ты никогда не ела такой рисовой лапши, как у тетушки Савитри! И я осознала, что у меня осталось слишком мало времени, чтобы побыть с ним вдвоем. И несправедливо будет вот так вот взять и отобрать у самой себя, отбросить, проигнорировать наше с ним время. Что это будет просто-напросто не правильно. Еще немного времени, когда я смогу на него смотреть, а потом … будь что будет! Но это «что-то» будет уже без него. И я кивнула: – Да. Поехали есть лапшу. Я, отвернувшись в сторону, шла, разглядывая темные, ровные, длинные стволы пальм, встречавшихся по дороге. Стало невыносимо грустно. Слезы навернулись на глаза. Меньше всего хотелось плакать сейчас. Потом, лучше потом, но не сейчас! Я видела, что не одна я взволнована. И это меня не радовало, а еще больше расстраивало. Я не хотела нашей с ним грусти сейчас. Пусть лучше потом, но не сейчас... Но грусть шла с нами в этом пустынном парке рядом, третьей. И никто не знал, когда же она, наконец, отстанет, потеряет дорогу, собьется с пути… Мы шли по мокрой затемненной дорожке парка и молчали. Бэнк, засунув свои большие руки в карманы брюк, старался наступать на листья, которые лежали то тут, то там под ногами. Он смотрел вниз, на листья, на носки своих туфель, сосредоточенный. Казалось, он был захвачен только этим действом: придавливанием ногами тех редких листьев, которые встречались ему на пути. Словно играя наедине с собой в какую-то игру, правила которой знал только он сам. Но когда он поднял глаза и посмотрел на меня, я увидела, что они у него тоже были влажными. Попрощавшись с любезным охранником, когда мы с ним вышли за ворота парка Люмпини, Бэнк встряхнулся. Откинул снова челку со лба и весело, громко сказал: – А знаешь, я ведь тоже испугался того варана! – А я это знаю! – ответила я и рассмеялась. Бэнк засмеялся тоже. Мы расстелили на сиденья маленькие мягкие подстилки, достав их из багажника. Затем Бэнк завел мотор автомобиля, и мы некоторое время сидели, включив освещение, пока он проверял «входящие» в своем телефоне. – Надо будет перезвонить менеджеру, – взглянул он на меня, – Я человек, все же, подконтрольный. – Как это? – спросила я. – У меня контракт, – пояснил он – и я его сегодня нарушил, когда ушел с тобой один. Со мной должен быть менеджер. Помнишь того человека, с кем я говорил за столом? Это Пи’Парн. Это именно он. Вообще-то он хороший и добрый парень и ничего никому не скажет, я уверен. Но если бы я попал сегодня в какие-то неприятности, нам обоим грозил бы штраф, и ему, и мне. – Ну и правила! – удивилась я, – Ты взрослый человек, а должен везде ходить с провожатым? Ты же парень, как тебе такое? Лично я бы не потерпела постоянного контроля. И какие неприятности? На тебя могли бы напасть? Я действительно не понимала правил неведомого для меня, такого странного контракта. – Пока идут съемки, ни парни, ни девушки, никто не может делать то, что ему вздумается – Ответил он, выруливая на трассу. Я заметила, что за рулем обычно Бэнк становился совершенно отрешенным ото всего, кроме дороги. Он полностью погрузился в вождение. И бесполезно было уже продолжать разговор о контракте: все равно я не получила бы ответов на свои вопросы. Я откинула голову на спинку сиденья и рассматривала в окно огромные рекламные щиты, стремящиеся в небо и проносившиеся стремительно мимо нас небоскребы, огни освещения, фонари, разнообразные деревья, раскинувшиеся вдоль трассы. Поглядывала иногда и на Бэнка. Я не хотела отвлекать его. «Насмотрюсь позже» – подумала я и… задремала. – Спишь так, что слюни изо рта текут! – внезапно услышала я задорный голос моего нового приятеля и встрепенулась. Бэнк заглушил мотор машины и теперь, сидя на водительском кресле и опершись на руль, рассматривал меня, улыбаясь. Казалось, мой вид его забавлял. Темные влажные его глаза сверкали веселыми искорками. Я не понимала, долго ли мы ехали, где мы сейчас. Мне стало неловко. – Как долго ты на меня смотришь? – спросила я, поправляя съехавший с плеча пиджак, задравшийся подол платья, приглаживая растрепанные волосы ладонью и окончательно просыпаясь. – Как долго? Как только увидел, с тех пор и смотрю, – весело отозвался он. – Я сразу увидел тебя, как туда вошел. Я настолько сильно захотел понаблюдать за тобой, что даже остановил ребят, которые собирались подойти ко мне, как только я появился. Я дал им понять, что хочу тихонько постоять там один, а уж только потом подойти к ним. И все меня поняли. Мне нужно было рассматривать тебя. Ты была похожа на большую синюю птицу. И ела ты креветки с таким удовольствием! Одну за другой. Я немного подождал, чтобы увидеть: что же ты возьмешь еще. Но ты брала и ела только креветки. Я их, кстати, тоже очень люблю. И твои движения… были такими забавными! (Бэнк плавно повел рукой, повторяя мой жест) Ты поворачивалась вокруг, чтобы рассмотреть всех. И в то же время было видно, что ты стеснялась заговаривать с людьми. Я решил понаблюдать за тобой, пока ты этого не заметила. Ты прищуривалась, и я понял, что у тебя не очень хорошее зрение. К тому же, ты очень красива. Как бы я не смотрел на тебя? Бэнк умолк. Я не знала, что ему ответить. Неожиданный поворот. – Ты меня смущаешь. – Сказала я ему – Где мы? Надо было сменить тему. Я была озадачена и не знала даже, что сказать про все это. Я не ожидала услышать о том, что он наблюдал за мной, стоя у двери банкетного зала на той вечеринке. Получалось, что это не я, а он первым начал рассматривать меня! Но почему тогда он старательно избегал того, чтобы и за столом взглянуть на меня? – У тетушки Савитри! – прервал мои размышления Бэнк, – Я закажу нам вкусный ужин, тебе точно понравится! Бэнк вышел сам, выпустил меня из машины и мы подошли к красивому, крытому темно-зелеными тентами павильону, расположенному возле дороги. Под навесом стояли несколько опрятных белых столиков, а также плетеных легких кресел с раскиданными по сиденьям небольшими подушечками зеленого цвета. Вокруг царили уют и гармония. Растущие возле дороги деревья создавали восхитительную, почти сказочную атмосферу, укрывая и кафе, и одноэтажный домик рядом, своими широкими ветвями и листьями. Слышалась тихая мелодичная музыка из приоткрытого, ярко освещенного окна. Создавалось ощущение, что жильцы этого дома не знали, что такое сон. Зато на одном из кресел, растянувшись, сладко спал серый кот. При нашем приближении он приоткрыл один глаз и повел ухом. Затем, потеряв к нам интерес, продолжил дремать. Огни больших лампочек освещали пустынную площадку кафе. Бэнк выбрал столик и, предложив мне сесть, пошел заказывать еду. Я наблюдала издалека, улыбаясь, как он и миловидная, крупная женщина средних лет, (вероятно, хозяйка кафе), сначала долго и крепко обнимались. Затем о чем-то живо переговаривались, будто были родственниками или, по крайней мере, очень хорошими знакомыми. Бэнк обернулся в мою сторону, и радушная женщина сложила руки в «Вай», кивая мне головой. Я ответила на приветствие. И от этой незатейливой, в общем-то, но такой по-домашнему доброй сцены и этого приветствия, на душе у меня вновь стало хорошо и спокойно. Я с улыбкой встретила моего кавалера, когда он вернулся к нашему столику и уселся напротив: – Немного подождем, и тетушка приготовит для нас лапшу с креветками. Я заметил, что за столом ты предпочитала только их! – Это потому, что я не ем острого! Я попробовала еще что-то, но оно оказалось слишком острым для меня, – рассмеялась я. Услышав это, Бэнк поднялся и прошел вновь к стойке, за которой колдовала, готовя нам ужин, тетушка Савитри. – Не острое. Как для фаранга – услышала я слова Бэнка. – Ок кха, Нон’Бэнк, – послышался голос хозяйки, – скоро все будет готово. «Арой мак кха!» (очень вкусно) – восхитительный вкус рисовой лапши с креветками тетушки Савитри не оставил ни единого шанса печали, совсем недавно захватившей нас с Бэнком в том пустом парке. Сытые и довольные, мы сидели, откинувшись в креслах, вновь рассматривая друг друга. Открыто, с нежностью в глазах, мы вовсе теперь не стеснялись своего удовольствия, с которым весь вечер друг друга разглядывали. Наши души, казалось, сейчас пели в унисон. Вот моя душа, совершенно точно, была вся погружена в него: в розовую нежную кожу коротенькой верхней и припухлой нижней губы… Толкаясь внутри них теплыми импульсами его крови… Скользила по краешкам его влажных белых зубов, поблескивающих сквозь изгиб приоткрытого рта. Терялась в миндалевидных, глубоких, «енотовых» глазах его с широкими зрачками. Путалась в его темных, прямых ресницах. Нежилась на его веках, слегка подрагивающих, когда он их прикрывал. Сливалась с чуть заметными глазу неровностями кожи его щек с легким румянцем, который был виден сейчас… Легонько целовала его шрамик на лбу и маленькую бородавку над правым крылом носа… Он, в свою очередь, тоже смело разглядывал мое лицо, меня всю, что была доступна его видению. После смотрел в мои глаза пристально, долго, не отрываясь, а я окунулась в черноту его глаз. Горячие и сладкие волны захлестнули меня изнутри. И когда он отвернулся на миг в сторону, отвлеченный мягким стуком о землю лапок спрыгивающего со стула кота, я вдруг обнаружила во внешности его что-то новое и не менее восхитительное для меня: совершенной формы его ухо. Такое ухо у человеческого существа я видела впервые. И вправду: впервые! Новое открытие удивило своей неожиданностью. «Я не перестану открывать в тебе что-то новое и прекрасное, Бэнки!» Будто находясь в трансе, я выдохнула по-русски: «Бэнк. Бэнки, Бэнки!» Он поддался нашему общему настроению еще больше, вновь повернувшись ко мне и снова обволакивая завороженным взором мои шею, плечи, губы… Впившись долгим взглядом снова в глаза мне, он переместил милую свою ладошку с длинными пальцами с подлокотника кресла на стол, скользнув легонько по белой деревянной столешнице ею к моим пальцам, к моей ладони… И тут я резко встала из-за стола, не выдержав всего этого. Повернулась, сделав «вай» хозяйке, пытаясь сбросить с себя это внезапно нахлынувшее наваждение, пошла к машине. – Отвези меня в отель, – попросила я, когда он подошел немногим позже. Голос мой прозвучал хрипло. Я будто поперхнулась воздухом или захлебнулась в тех сладостных волнах, которые все еще не угасли внутри меня, накрывая. Руки слегка дрожали. – Я так сильно устала! Я сегодня была на пределе. Бэнк ничего не ответил на это. Только открыл передо мной дверь машины, впустив меня внутрь, затем уселся сам и завел мотор. Светало. Огни города повсеместно гасли. День выхватывал свои права у ночи…… Мы стояли возле большой стеклянной двери отеля, на светлой, мощеной фигурной плиткой, дорожке. Я смотрела на красиво выложенную волнистым узором меланжевую плитку, на которой сейчас стояла я. И стоял рядом он, прямо напротив. Я заметила маленький камешек возле его левой ноги. Камешек этот был здесь лишним. Прямо никоим образом он не вписывался в общую, слишком уж аккуратную картину всей этой площадки. Я смотрела на этот маленький белый камень, не понятно, откуда здесь появившийся, и слушала, как звучал тихий, спокойный, милый мне с некоторых пор, голос: – Сегодня, в шесть вечера. Я заеду за тобой. Ты будешь ждать, Брайт?» «Хорошо, что в этом отеле ресепшен не на высоких этажах, как в некоторых, а на первом» – думала я, пытаясь переключиться. («Но Бэнки! Бэнки!») – Я покажу тебе Байок Скай. Ты же не была на Байок Скай, не так ли? И мы поедим в ресторане. А потом. Что ты хочешь, то и будет потом. Ты подождешь меня?.. «Я не видела статую лежащего Будды. И вообще не зашла ни в один из храмов, ты представляешь, Бэнки!» – мысленно говорила я с ним. («Мой Бэнки!») – Почему ты не отвечаешь мне, Брайт? Ты давно уже в Таиланде? Сколько планируешь еще пробыть здесь, в Бангкоке? Давай я покажу тебе парк Люмпини среди дня и расскажу кое-что про варанов… Я отменю спортзал, отменю тренировки и снова договорюсь с менеджером… Я молча, исподлобья, смотрела на него. Еще немного, буквально минута… «Бэнки!.. Если бы ты знал, как я хочу прямо сейчас… Кинуться к тебе, обнять тебя, зарыться носом в твою грудь, руками в твои волосы. Обхватить тебя, сжать тебя сильно. Так сильно, насколько получится! И как можно дольше не отпускать тебя! Как я хочу спрятаться в тебе, уткнуться в твое плечо! Но это невозможно. Вот оно что, Бэнки!» – стучало в моей голове. Я молчала. Слезы стекали по моим щекам, а губы дрожали. Он видел мои слезы и у самого него тоже предательски вновь заблестели глаза, чуть дрогнули губы. Он больше ничего не сказал, просто стоял и смотрел на меня. Я тоже ничего так и не ответила ему. Развернувшись и войдя в холл отеля, не оборачиваясь, (хотя мне безумно этого хотелось), я прошла до ресепшен и попросила дежурную девушку позвонить в наш номер, объяснив, что забыла ключ.