А закат был ал

Данис дышит прерывисто, чёрные брови грубо ломают переносицу, на висках блестит выступивший от напряжения пот, парень беспорядочно шепчет Илья, сука, мягче и зачем я согласился. Потому что Илья понятия не имеет, что делать с парнями, он неаккуратный, нетерпеливый и член у него блять слишком толстый. Уфа о масштабах бедствия предполагал, но просчитал, придётся признать, не до мелочей. Целуется Илья до исступления хорошо. Данис задыхается, почти вырывая каштановые волосы в попытке отстранить и хотя бы разок вдохнуть, но Курган настойчиво давит пальцем на язык и целует до тех пор, пока Уфа не чувствует дорожку стекающей по подбородку слюны. Сдавленно ругается, вслушиваясь в бешеный бег крови в голове, но пара жадных вдохов - и тянет обратно. Все чувствительные точки Курган тоже прекрасно находит, со сколькими девушками он уже был? Проколотый язык нахально скользит от ключиц прямо вниз, дразнит тут же твердеющие соски, перекатывая горошины металлическим шариком, ведет мягко и влажно, а после - резко давит, вырывая сдавленный стон. Уфа готов скулить. Он запрокидывает голову от зубов на тазовых косточках, слепо подаётся бёдрами навстречу и удовлетворенно кусает губы, чувствуя горячий язык внутренней стороной бедра. Он нечасто бывал снизу, в руках Ильи не сдаётся, но позволяет примерно всё на удивление быстро, потому что по-другому с этим бугаем никак. Стоит тому войти во вкус — забирает сполна без лишних любезностей. И все было бы даже отлично, не впади большой и смелый Курган в ступор от необходимости вставлять туда пальцы. Он краснеет, поглаживая кончиками чужую ягодицу, и почти в панике бегает взглядом по уткнувшемуся лицом в подушку Данису. Зачем - уже понятно, но на это зачем ещё нужно решиться. Ну да, мы же не геи. Старший терпеливо усмехается, собирая с чужого лица весь спектр смущения, и начинает растягивать себя сам прямо у шатена на глазах, мелко дергаясь от пронизывающей в первые секунды боли. Курган наблюдает, проглатывает вставший в горле ком и добавляет к его пальцам свои, мягко оглаживая кольцо мышц. Не рассчитывает - Уфа шипит дикой кошкой, когда его насильно заполняет пара лишних пока что пальцев, больно пиздецки, огрызается Илья, не лезь, но стоит с пересохших губ сорваться беззвучному стону, как обоим напрочь срывает крышу. Илья теряется в незнакомых ощущениях, уткнувшись в крепкую шею носом, вздрагивает каждый раз, как сжимается вокруг него башкир, оттягивает напряженную ягодицу, чтобы войти еще глубже, и с садистким наслаждением ловит надсадные ответные хрипы. Каждый толчок - совсем не то, что он чувствует обычно: туго, неподатливо, иногда даже больно, но Курган готов умереть, лишь бы не останавливаться. Уфа готов убить, лишь бы тот не останавливался. Данис вдруг слишком красивый. Он стонет ниже, пахнет ярче и тяжелее, мышц у него на одних руках больше, чем в целой девушке, но Илья не может от него оторваться. Светлые волосы липнут ко лбу, и серёжки в аккуратном ухе еле заметно вздрагивают, пока он порывисто втрахивает башкира в кровать. Тот, кажется, теряет всю оставшуюся силу воли, кусает подушку, ей же глуша несдержанность в голосе, непозволительно сексуально выгибается в пояснице и под конец сбивчиво просит Илья, сильнее. А после — чуть заметно дрожит, переворачиваясь на спину, и Курган снова видит этот из-под чёрных ресниц пронизывающий взгляд, от которого мурашки по спине каждый чертов раз, в нем — безжалостно прогибающий под себя магнетизм. Илья, кажется, жалеет, что не видел лицо уфимца до этого. Тонкие губы изгибаются в легкую улыбку, пока старший запястьем стирает с лица собственную слюну, абсолютно не смущаясь ни наготы, ни своей бесстыже откровенной отдачи, следы которой белёсыми пятнами расползаются по тёмной простыни. Это завораживает мгновенно, мешаясь с чувством, что под все ещё влажной подушкой лежит нож, который в любой момент окажется у напряжённой шеи. Загадка, которую никому не дано отгадать, надежно спрятанная под звонким смехом и всегда уместно громким голосом. Загадка эта хрипло и по-мужски, но сука какого-то хрена все равно соблазнительно, мурлычет, — я сутки после тебя не встану, — низкий голос тут же дергает ядовито-сладкой, как июльский мёд, усмешкой, — а надо, чтобы двое.