that's how it is now, towards you

Крики Такемичи разносились по всему дому. Этот пронзительный, душераздирающий звук, который отскакивает от углов и пробирается наверх, оставляя после себя звенящую тишину, прежде чем неизбежно поднимется другой. Самое удивительное, что полицию почему-то до сих пор не вызвали, хотя шума было почти достаточно, чтобы разбить в дребезги однотипные портреты, висящие на почти пустых стенах. Это сводило Чифую с ума. " Твою же ж мать", - сказал он. "Такемичи, заткнись, черт возьми. Я сейчас на полном серьезе. Твои соседи подумают, что тебя пытаются убить". "Я не совсем уверен, что это не так", - скрипя зубами, ответил Такемичи. Его лицо покрылось пятнами и покраснело, словно от слез - а он плакал; никто из них даже не пытался притвориться, что это не так, пусть они и не комментировали это - и от того, что он физически сдерживался, чтобы не заорать. Возможно. Не то чтобы у него это хорошо получалось. "Не будь ребенком", - в который раз повторил Чифую, снова положив ладони на левую руку Такемичи и категорически игнорируя его скулеж. "О, прости, - ответил Такемичи, - о чьих костях идет речь?" "Повторяю в последний раз: с твоими костями все в порядке". Чифую удостоверился, что толстовка под головой Такемичи выполняла свою роль импровизированной подушки, а руки не двигались с места. "Твои кости в порядке. Если бы они были растянуты или сломаны, мы бы уже увидели припухлость. А еще рука была бы фиолетовой и уродливой, как пиздец". Он сделал паузу. "Я имею в виду, что последнее уже правда, так что, возможно..." "Заткнись", - прошипел Такемичи, и на его лице появилась слезливая ухмылка. Чифую мысленно похвалил себя. "Нет костей - нет мнений". "У меня есть кости", - для пущей убедительности сообщил Чифую, а затем пихнул плечо Такемичи на место. Пошаговое руководство по вправлению вывихнутого плеча: согните руку в локте, поверните конечность наружу, осторожно надавливая, все дальше и дальше, пока кость не встанет на место. Это совсем не похоже на насильственное вкручивание, которое вы видели в фильмах, но звук щелчка при этом довольно мультяшный. То, как глаза Такемичи выпучились, словно вот-вот выскочат из головы, тоже было довольно забавно. "Не двигайся, придурок", - полусерьезно огрызнулся Чифую. Скользкая дорожка между тем, чтобы сделать все правильно, и тем, чтобы испортить связки Такемичи, так скользка, как только может быть скользка, а Такемичи с испорченными связками - это залог того, что Майки будет очень зол. Хотя он не будет злиться на Чифую. Может быть, на самого Такемичи, или на ублюдков Черного Дракона, которые его запинали, или, скорее всего, на Хаккая за то, что он вообще привел их на свою территорию, но не на Чифую. Никто не может позволить себе злиться на него. Такемичи все еще слегка плачет, но уже не кричит, что Чифую расценивает как победу. Им пришлось воспользоваться полом, чтобы он мог нормально работать, так как ему нужна была устойчивая поверхность, а диваны в доме Такемичи, хоть и новые и практически не использовавшиеся, все еще достаточно мягкие, чтобы прогибаться под его весом. Кроме того, мама Такемичи не часто бывает дома - практически никогда, гарантировал Такемичи, когда они ввалились в дверь с кучей синяков и открытых ран, - но они все равно не хотели рисковать. Пятна крови хорошо заметны везде, и они не так-то просто отстирываются. Чифую отстранился от Такемичи, подтянул ноги к себе и оперся подбородком на колени. Черт, как же он устал. У него тоже все болит, но это просто синяки и царапины; он чувствовал это сейчас, когда адреналин был уже на исходе. Не сравнить с Такемичи, чье окровавленное лицо и опухший глаз почти заставили Чифую бросить все свои уговоры и тащить его упрямую задницу в больницу. Тот факт, что он потерял сознание на добрых две минуты, все равно никак не повлиял на душевное спокойствие Чифую - часть его души хотела бы верить, что это было просто от боли, хотя бы для того, чтобы не думать о пострадавшем Такемичи. О пострадавшем Такемичи, который, по сути, живет один и к тому же гребаный идиот. Словно все мамины предостережения ожили. Он украдкой бросил взгляд на своего друга, пытаясь притвориться, что не смотрит, потому что это - беспокойство, а Чифую не беспокоится. Такемичи не сдвинулся с места, хотя ему, наверное, неудобно вот так лежать на голых половицах, подперев шею только толстовкой. Он сказал какую-то чушь о том, что не хочет испачкать кровью ковер (зеленый, потрепанный, видавший лучшие времена. Такемичи странно привязался к нему) и отполз от него, как червяк, когда Чифую попытася усадить его поудобнее. Идиот, сказал он. Такемичи открыл обескураженные глаза, уставился в потолок, делая глубокий вдох, а затем снова повернул голову к Чифую. "Итак, - сказал он, обращаясь к Чифую, - я ужасный хозяин. Не хочешь ли чего-нибудь выпить?" Чифую бросил на него взгляд. "У тебя почти порваны связки на плечах, вывихнута лодыжка и подозрение на сотрясение мозга. Не смей двигаться". "Чифую", - проскулил Такемичи, делая умоляющие глаза, но Чифую силен. Он не сдастся. "Это первый раз, когда ты как следует побывал у меня дома! Тот ужин не в счет, я должен произвести хорошее впечатление!". "Первый шаг провален", - проворчал Чифую. Он наклонился и щелкнул его по лбу - легонько, потому что он не засранец. "Когда это я успел произвести на тебя хорошее впечатление, придурок? Помнишь, когда мы впервые встретились?" "Тогда все было по-другому", - сказал Такемичи. Он снова закинул голову к потолку, но Чифую оставался достаточно близко, чтобы он мог видеть, как тот по-прежнему косо поглядывал на него. "Ты вел себя смело. Это было отличное первое впечатление". Чифую сглотнул что-то в горле. "Ты бредишь", - сказал он. "Пойду принесу твоей ленивой заднице что-нибудь выпить". "Чашки в третьем шкафу над раковиной!" весело окликнул Такемичи, когда Чифую вышел из комнаты. Он легко нашел их, наполнил два стакана холодной водой из крана, присматривая за тем, чтобы Такемичи не двигался. У его дома странный дизайн интерьера, явно западный; единственный признак того, что они вообще находятся где-то в Японии, - это генкан у входа, но даже он странно мал для такого большого дома. На кухне была барная стойка американского типа, с барными стульями. Чифую было видно из кухни гостиную в коридоре и начало лестницы, а также маленький традиционный обеденный стол в углу. Вокруг него были разложены три подушки для сидения, но только правая выглядела так, будто ею пользовались в последнее время. В первый раз, когда он пришел сюда, он не обратил ни на что особого внимания. Прошло всего несколько часов после Кровавого Хэллоуина, и большую часть той ночи Чифую совершенно не помнил; он сохранил в памяти факты и лица, как несколько часов гулял по городу с Такемичи, а потом развалился в парке, как спорил с Мицуей и плакал так, будто его сердце вот-вот выпадет из груди. Потом он помнил горячую еду, которая легла ему в желудок и согревала его, пока он снова не почувствовал свои руки, и разговор обо всем этом, продолжавшийся до тех пор, пока его голос не охрип. Потом Мицуя отвез его домой, и Чифую не вылезал из своего футона целый день. Но теперь, когда он смотрел на него, это был одинокий дом. Как в том стихотворении, которое он читал однажды на уроке английского: Дом с привидениями. Одинокий дом. Дом с руками. Дом вины. Дом, который построили другие дома. Это стихотворение засело у него в голове, даже если Чифую в лучшем случае знает английский на среднем уровне. Находясь здесь, он вспоминал о нем. Но это все еще дом Такемичи, поэтому он не обратил внимание на беспокойство. Он принес воду и помог своему другу сесть, чтобы тот мог пить, не поперхнувшись и не умерев, что не входило в планы Чифую на вечер пятницы. Такемичи немного бледнеет, когда садится прямо, но не качается и не теряет сознание. Все это хорошие признаки; что бы там ни было, Чифую надеется, что это не сотрясение мозга. Блин, он так на это надеется. Квалификация по оказанию первой помощи не делает его врачом, и он до смерти боится сотрясений мозга. "Спокойно", - сказал Чифую, держа руку на спине Такемичи, чтобы поддержать его, передавая ему чашку. "Как плечо?" Он подождал, пока Такемичи закончит пить, чтобы ответить. Большая часть воды просто стекала по его подбородку от того, как быстро он ее пил, но Чифую не обращал на это внимания. Он не нянька. "Чувствуется..." сказал Такемичи пару секунд спустя, задумчиво сморщив нос. "Я имею в виду, немного болит? Но оно определенно вернулось туда, где должно быть". Он улыбается, лицо светлеет сквозь синяки, и Чифую почувствовал, как смягчилось его собственное лицо. "Ты был так хорош, Чифую! Где ты вообще научился это делать?" Чифую немного неловко пожал плечами. Хрустнул костяшками пальцев противоположной руки, усаживаясь крест-накрест рядом с Такемичи, как только убедится, что тот не упадет. "Мама - парамедик", - ответил он. "Первый помощник и все такое, травмы и первая помощь. Она вроде как научила меня всему". "Ого", - прошептал Такемичи, расширив глаза, и Чифую пытался не расхохотаться от повышенного внимания. Раньше он удивлялся, как этот слабак с абсолютно никакими боевыми способностями или сообразительностью сумел обвести вокруг пальца высшее руководство Томана, а теперь посмотрите на него. "Это так круто!" "Да нет, ничего особенного", - ответил Чифую, лукавя. Потому что это действительно очень важно. Травмы - ежедневное явление для таких людей, как они, и хотя есть ограничения - если кто-то кашляет кровью или не чувствует одну из своих конечностей, ему лучше сочинить душещипательную историю и оттащить свою задницу в больницу, - суть существования банды, подобной Томану, заключается в том, что чем больше вещей ты можешь уладить сам, тем лучше. Это также означает, что наличие кого-то, кто действительно знает, что делает, очень и очень ценно. В основном потому, что это такая редкость. Дети, у которых родители - хирурги, вряд ли бегают по улицам с преступниками; они учатся в частных школах, с ежемесячными пособиями, на которые можно купить одежду со спины Чифую. Его мама не врач, и это было первое, что он сказал Майки, Дракену и Баджи. Он рассказал им, то, что она всегда говорила ему: она - врач первой помощи. Она ездит в машине скорой помощи и оказывает самую первую помощь, достаточную для того, чтобы люди не окочурились, прежде чем доберутся до больницы. Чифую не может в одиночку отвечать за спасение чьей-либо жизни. Услышав это, Баджи одарил его зубастой улыбкой. "Чифую, у твоей мамы должность медика. Ты будешь единственным парнем в Томане, которого никто не сможет вывести из себя". Майки прочистил горло. "Не обращай на него внимания", - сказал Дракен Чифую. "У него аллергия". "Он также не может отличить вывих от перелома, так что я остаюсь при своем мнении", - сказал Баджи. "Рад сотрудничать с тобой, вице-капитан". Вот и все. Чифую не умеет оперировать мозг, но зато может накладывать швы, вправлять сломанные носы и накладывать повязки на растянутые лодыжки. Он может определить признаки сотрясения мозга или внутреннего кровотечения и сказать беднягам, чтобы они шли за реальной помощью. Он может перевязать раны и вправить вывихнутые конечности. Он сертифицирован по сердечно-легочной реанимации, хотя, к счастью, ему никогда не приходилось ее применять, и это делает его на вес золота. Именно по этой причине Чифую стал вице-капитаном первого отряда так быстро после вступления в Томан. Первые несколько месяцев он был просто другом Баджи; некоторые люди в их подразделении считали, что Чифую - тот, кому Баджи доверяет больше всех, что, по мнению Чифую, звучало довольно грубо, когда рядом находились Майки и другие основатели Томана. Возможно, Баджи действительно доверял ему, он ему нравился, и он хотел, чтобы он был рядом, но, хотя его слово капитана первого дивизиона имело большой вес, Баджи не мог сделать Чифую своей правой рукой только на словах. Чифую должен был хотя бы краем глаза обратить на себя внимание Майки, и в те первые дни он просто держался в тени и наблюдал. Затем, примерно через пять месяцев, вице-капитан четвертого отдела был загнан в угол бывшими членами девятого поколения Черных Драконов в качестве мелкой мести, и чуть не истек кровью до смерти. Ничто так не укрепляет дружбу на всю жизнь, как надавливание на ножевую рану всем телом, когда ты кричишь лидеру своей банды, чтобы тот поторопился и вызвал скорую помощь. С тех пор Злюка и Чифую были не разлей вода ("Я назову этот шрам в твою честь", - сказал Злюка, лежа в бреду от обезболивающих на больничной койке, в то время как Улыбашка выглядел так, словно у него вот-вот лопнет жилка), а Майки, после того, как все было сказано и сделано, просто повернулся посмотреть на Баджи и одобрительно ему кивнул. Назначение Чифую вице-капитаном первой дивизии было, по сути, объявлением войны. Вот наш парень, говорилось в нем, и если вы хоть пальцем его тронете, от вас и следа не останется. Это было такое четкое заявление о том, что он нужен. У Чифую до сих пор дух захватывает при одной мысли об этом. Баджи тоже был так счастлив за него. Они дружили уже почти год, но это, по его словам, было все равно, что сделать все официально. "Все знают, что Дракен готов умереть за Майки, а Майки готов убить за него", - сказал он, захмелевший от прилива сахара из газировки, которую они получили в качестве угощения вместе с якисобой. "То же самое у Злюки и Улыбашки, у Мицуи и Хаккая, у Па-чина и Пех-яна". Он улыбнулся, его лицо напоминало лето. "А теперь то же самое у нас с тобой". Чифую потер рукой грудь, словно отгоняя фантомную боль. Мысль о Баджи в большинстве случаев похожа на боль, скорее на синяк, чем на рану, которая не перестает кровоточить. Даже когда швы зашиты накрепко, шрамы остаются. Чифую хорошо это знает. Он также знает, что горе - это вода, а метафоры о смерти - это для тех, кто думает, что призракам есть дело до звука. Но дело не в мертвых. Речь о том, что делают живые. А живые делают вот что: они тоскуют по своим мертвым так, будто это их единственный шанс на что-то. Мертвые живы только в ретроспективе. "Чифую", - позвал Такемичи. "Ты в порядке?" Чифую поднял взгляд, чтобы посмотреть на него, и в итоге уставился куда-то на лоб. Искренность в глазах Такемичи слишком велика, чтобы смотреть прямо. "Почему ты спрашиваешь?" Такемичи пожал плечами, сморщился и сделал вид, что ничего не произошло. Чифую пытался не рассмеяться. "Не знаю. Просто ты на мгновение выглядел очень грустным". "Я думал о том, что нам придется выслушать завтра на встрече с Майки", - проворчал он. " Представляешь, какая будет головная боль. Добро пожаловать в капитаны, партнер". Чифую склонил голову в шуточном поклоне. "Столько же нескончаемых разговоров, как и ожидалось". Такемичи улыбается, словно видит его бредни насквозь, но достаточно вежлив, чтобы не комментировать их. Затем он слегка хмурится, и его выражение лица становится нервным. Он крепко сжимает свою пустую чашку, прежде чем обратить внимание и поставить ее на пол. "Чифую, - нерешительно спросил он, - как ты думаешь, Хаккай действительно собирается покинуть Томан?" Чифую снова взглянул на него. "Так вот о чем ты беспокоишься?" Его голос прозвучал озадаченно для него самого, и он откинулся назад на локти, словно, отдалившись на некоторое расстояние, он сможет понять, что за чертовщина творится в голове его друга. "Прости, что говорю тебе об этом, но это практически точно. Я знаю, что ты весь такой пушистый, и Хаккай ничего тебе прямо не сделал, но даже если он и уйдет из банды, словно это его собственная идея, Майки ни за что не позволит ему остаться". Такемичи открыл рот, чтобы возразить, но Чифую покачал головой, уверенный. "То, что Хаккай - брат Тайджу, всегда означало, что его положение было тяжелым. И не важно, что он не хотел, чтобы тебя избили, он живет на территории Черного Дракона, и ему следовало бы знать лучше". На несколько долгих мгновений стало тихо, пока Такемичи все обдумывал. Чифую еще раз оглядел комнату, просто ради интереса - если честно, несмотря на то, что его дружеский круг состоял исключительно из других членов Томана, он редко ходил к кому-то домой. У большинства из них нет мест, которые можно было бы посетить или даже остановиться, будь то слишком много родственников, живущих под одной крышей, или дерьмовые родители, или дерьмовые приемные родители, или квартиры, которые едва ли достаточно велики, чтобы по ним можно было ходить. До этого Чифую бывал только в квартире Баджи (что почти не считается, так как они живут - жили - в одном доме) и у Злюки. Кавата живут в квартире над семейным магазином, и она настолько уютна, насколько это вообще возможно. Чифую часто навещал их, потому что тонкацу, которое готовит мама Злюки, просто бесподобно. В свою очередь, дом Такемичи - двухэтажный и в хорошем районе - у него есть чертов двор - по всем признакам должен быть потрясающим, но он просто... ничего особенного. Весь первый этаж выглядит прямо как из журнала о дизайне интерьера, и он клянется Богом, что подушки на диване пахнут новизной. В генкане нет никакой другой обуви, кроме их, а стены голые. Дверца холодильника просто белая, а для Чифую, который вырос в квартире, где она была загромождена списками продуктов на листочках, нездоровым количеством цветных магнитов и странными детскими фотографиями, это просто странно. Такемичи до сих пор ни слова не сказал о родителях. Чифую и не собирался спрашивать. Его глаза щипало от недосыпания. Сейчас не так уж и поздно; когда они приехали сюда, было еще светло, но сегодня столько всего произошло, что он полностью вымотался. Он знал, что ему не удастся поспать, потому что он остался присматривать за придурком, которого называет своим другом, потому что все еще беспокоится о чертовом сотрясении мозга. Такемичи открыл рот, словно собираясь что-то сказать. Его дыхание слегка участилось, и Чифую ждал с полуприкрытыми глазами, пока он, кажется, набирался смелости, чтобы сказать то, о чем думает. "Хаккай не виноват", - первое, что вырывалось из его уст, и Чифую захотелось ударить его головой о стену. Но он не сделал этого, потому что он такой хороший. Такемичи продолжил: "И - просто - ты знаешь, что может случиться, если он уйдет из Томана. Если он пойдет на это. Что произойдет. Я же сказал тебе - ты знаешь - я просто боюсь..." Он продолжал в том же духе, спотыкаясь и сомневаясь в своих словах, нервно сжимая руки на коленях. На скуле у него синяк, который в таком освещении выглядел почти черным, а правый глаз налился кровью. Чифую снова обхватил обеими руками ноги, и ему тоже стало больно, потому что он знает. Он почти не слушал, о чем еще говорил Такемичи, потому что все, что ему нужно было знать, он уже понял из первых двух предложений. Ты знаешь, что я боюсь. Он знает. Чифую тоже боится. Он так боится, что его страх уже отрастил зубы и грыз его живот, потому что он помнил каждое слово, сказанное ему Такемичи о будущем, и это чертовски страшно. Что Томан может так измениться, и что Хаккай может убить своего брата, и это может означать, что Майки сойдет с ума, и... Чифую остановил себя, прежде чем закрутиться. Он должен оборвать его с помощью силы, потому что все это не просто возможность. Это уверенность, потому что это то, что Такемичи видел своими собственными глазами, а Такемичи не лжет. Единственное, что страшнее, чем представление о будущего, которое обернется подобным образом, - это тот факт, что оно уже обернулось подобным образом, и Такемичи пережил это. Что они должны сделать так, чтобы все пошло по-другому, иначе ничего не изменится, и все ужасные вещи будут происходить по-прежнему. Как с Баджи. Чифую не допустит повторения этого, пока у него есть хоть какое-то право голоса. Теперь, когда оно у него есть, он не позволит. ( Тот самый момент, когда Такемичи рассказал ему о путешествиях во времени, прошел так: Они находились в задней части аптеки, где Чифую только что совершил самую быструю покупку бинтов, марли и антисептика за всю свою чертову жизнь, потому что он не был уверен, есть ли у Такемичи дома аптечка, а некоторые порезы на его лице кровоточили достаточно сильно, чтобы это вызывало беспокойство. Кроме того, гораздо легче добраться до пригорода, когда человек, идущий с тобой, не похож на Кэрри, мать ее, Стрендж. Итак, они сидели на парковке, Такемичи спиной к стене, а Чифую стоял на коленях перед ним, работая так быстро, как только мог, будучи к тому же не совсем без травм, а в форме Томана было достаточно жарко, чтобы пот капал ему на веки. Он также купил заколку, чтобы убрать волосы с глаз долой, так как его чёлка отросла и стала слишком длинной, а бездумные движения пальцев, когда он её завязывал, заставляли его сердце замирать и странно биться. Баджи не отходил от него во всем, чему учил. Такэмичи выглядел ужасно. Бледный, потный и заляпанный кровью, он был похож на привидение, волосы пушистыми клочьями спадали на его лицо. Он скулил от каждого мазка антисептика и расслаблялся только тогда, когда повязка плотно и надежно прилегала к ране. Их было много, и к тому времени, когда Чифую убедился, что сделал все, что мог, находясь под открытым небом, солнце было уже гораздо ниже, чем когда они пришли сюда. То, что никто не накричал на них за бродяжничество, было просто чудо. Он откинулся на спину и ждал, пока Такемичи подаст признаки жизни, но тот лишь продолжал тяжело дышать, крепко зажмурив глаза. Он казался совсем маленьким, смятым, и Чифую пришлось подавить гнев, который он испытывал к ублюдкам из "Черного дракона", сделавшим это. Беспомощность, которую он испытывал, видя, как его капитана, его напарника швыряли, словно тряпичную куклу, все еще не прошла, и Чифую знал, что сегодня он не уснет спокойно. А если и уснет, то его сны будут красными. "Идиот", - тихо сказал Чифую, когда спустя несколько минут тот все еще не шевелился. Такемичи открыл обескураженные глаза: один розоватый с зачатками лопнувшего сосуда, оба мутные от слез. Сначала он выглядел ошеломленным и запаниковавшим, но это быстро прошло, как только он узнал, кто его позвал. Чифую с удовольствием заметил, как он после этого размяк. "Такемичи, эй. Давай живей, чувак, нам еще далеко идти". Затем, по какой-то причине, он поднял руку и взъерошил волосы Такемичи. В его действиях не было какой-либо продуманности - что-то в нем просто нуждалось в более ощутимом подтверждении того, что с его другом действительно все в порядке, что он ранен, но с ним все в порядке, и кровь из его ран перестанет течь и засохнет, вместо того чтобы покрывать руки Чифую так обильно, что ему потребуются недели, чтобы смыть ее. Что когда он улыбнется в следующий раз, на его зубах не будет красных пятен, потому что кровь не попала в легкие, и он будет жить. Такемичи испустил душераздирающий всхлип, склонил голову к прикосновению, словно изголодавшись по ним, и сказал, таким сбивчивым и полным слез голосом, что слова едва можно было разобрать: "Я пришел из будущего". Затем он просто продолжил говорить. О смерти, о присоединении к Томану, чтобы спасти Тачибану, о правиле "двенадцати лет", о Майки и Дракене, о Кисаки и, к ужасу Чифую, о собственной смерти. Все это было запутано- Такемичи был настолько выбит из колеи, что невольно задумывался, не бредит ли он, но даже несмотря на то, что слова его друга прерывались рыданиями и приступами истерического плача, для Такемичи это слишком много, чтобы просто выдумать. Такемичи что-то скрывает и переводит темы, но не лжет. Так что Чифую просто сидел там, пока у него не онемели ноги, а когда онемели, он сел на бетон и ощутил, как его голова раскалывается. Где-то во время разговора руки Такемичи нащупали запястья Чифую, и с тех пор они держались друг за друга. Такемичи словно боялся, что Чифую исчезнет, если он отпустит его, а Чифую - потому что всегда верил только в то, что можно увидеть и потрогать. Когда-то единственное, во что верил Чифую, был Баджи, и он говорил себе, что его сердце достаточно велико, чтобы вместить в себя столько доверия. Но тут появился Такемичи: рассказал ему вещи, которые не имели смысла, которые не должны иметь смысла, потому что такие вещи не существуют, и то, что Чифую должен был делать, - это все, что угодно, только не то, что он сделал. В лучшем случае, он должен был просто покачать головой и принять это за бред, вызванный болью, который приснился его другу. В худшем случае он должен был бы разозлиться до смерти от того, что что-то вроде его собственной смерти использовали против него в какой-то больной шутке, а это уже полный пиздец. Но Чифую поверил ему. Он молчал очень долго. Так долго, что солнце опустилось еще ниже, отбрасывая тени на все вокруг, а сопение Такемичи утихло. Это молчание казалось застывшим, будто в нем было что-то непрозревшее и зеленое, словно никто из них не был готов ко всему, что они слышали и говорили. Чифую даже не был уверен, что Такемичи хотел рассказать ему хоть что-то из этого, потому что большую часть своего небольшого монолога он, похоже, не осознавал, что именно вылетало из его рта, моргал мутными глазами и дрожал как лист. И все же, как бы он ни старался, Чифую не мог удержать скептицизм ни на секунду. Он просто выскальзывал из пальцев каждый раз, когда он вспоминал, что это Такемичи, парень, которому он дал обещание, который в ответ отдал все, что Чифую доверил ему, с такой же яростной преданностью. Лжец не может так доверять. Возможно, Такемичи и был бы дураком, если сделал бы это так легко, но он не станет дураком, если доверится Чифую. Он позаботится об этом. "Это чушь, да?" внезапно воскликнул Такемичи, его голубые глаза расширились от отчаяния, несмотря на то, что он передернул плечами, задыхаясь от боли. "Это бред, это невозможно, и я лжец. Ты не должен - я имею в виду, ты не будешь..." "Заткнись, Такемичи", - ответил Чифую, проводя рукой по лбу. Такемичи продолжил на него смотреть, словно ожидая, что Чифую вот-вот встанет и уйдет, а он не сможет этого вынести. "Все в порядке. То есть, не в порядке, - добавил он, получив недоверчивый взгляд, - и это звучит как чушь, конечно, но лгущие люди так не говорят. И... возможно, в это трудно поверить, но это не так". В этом и заключалась суть вопроса. Такемичи каким-то образом пробил себе путь прямо сквозь стены Чифую, которые служили не столько для защиты, сколько для подстраховки. Чифую доверяет, но не делает из этого привычку. То, что он делает из оставленного - это искусство. А Такемичи сидит и говорит, что он может уйти, но не хочет, что ему нужно все исправить, но то, что Чифую умер, заставило его бросить все и немедленно вернуться, чтобы увидеть его живым и не допустить, чтобы будущее, в котором это случилось, повторилось. Если бы Чифую был кем-то более жестоким, то мысль о том, что Такемичи каким-то образом знал о смерти Баджи и все равно не смог остановить ее, была бы достаточной причиной для ненависти. Если бы он был кем-то более поглощенным болью, эта мысль могла бы даже прийти ему в голову. Вместо этого он улыбнулся. Это была не та широкая ухмылка, которую он демонстрировал, когда наглел, а нечто другое - более скромное и менее широкое, направленное в землю. Такая улыбка заставила его глаза гореть. "Давай, партнер", - сказал он. "Давай отведем тебя в теплое место"). Теперь, четыре часа спустя, Чифую пристально смотрел на Такемичи и спросил: "Что ты собираешься делать ?". Такемичи вздрогнул, зеркально отражая его и прижав ноги к груди. Чифую посоветовал бы ему надеть капюшон - сейчас наступал тот момент зимы, когда становилось холодно, и внутренний обогрев мог бы сделать гораздо больше, - но был испачкан кровью, так что от этого никуда не было деться. К тому же, он не мог быть уверен, дрожит ли он от холода или это просто Такемичи. "Нам нужно поговорить с ним", - сказал он. "С Хаккаем, я имею в виду. Просто - убедить его не делать этого. Конечно, Тайджу - самый худший брат на свете, но..." "Я собираюсь остановить тебя прямо сейчас", - заявил Чифую, бессильно откинувшись назад, чтобы опереться головой на мягкую спинку дивана. "Ты собираешься использовать карту "плохих людей все равно нельзя убивать, потому что никто не заслуживает смерти", верно?" "Нет?" сказал Такемичи, говоря это вопросом на вопрос. Чифую приподнял бровь. Такемичи вздохнул и опустил плечи, подавленный. "То есть, да, но..." "Прекрати", - твердо сказал ему Чифую. "Не делай из этого вопрос морали. Мне искренне все равно, заслуживает ли Тайджу смерти или нет, и тебе тоже. Подумай об этом, как член банды: если Тайджу умрет, что будет?". Такемичи нахмурил брови. Хорошо. Это значит, что он не будет тупить в этом вопросе. "Закончится десятое поколение Черных Драконов", - медленно ответил он. И еще больше нахмурился. " Учитывая то, как работала банда, это означает, что с ними... покончено. По крайней мере, до тех пор, пока кто-то другой не примет мантию президента и не начнет новое поколение". Такемичи моргнул несколько раз подряд, как будто что-то осознавая. "Хаккай попал в колонию на несколько лет, а когда вышел, унаследовал все уважение, которое было у его брата, только потому, что был достаточно силен, чтобы убить кого-то вроде Тайджу. И одиннадцатое поколение - его". "Верно", - согласился Чифую. В спешке он забыл, что у него были только общие штрихи истории Такемичи, а не детали того, почему он внезапно сосредоточился на семье Шиба. "И это поколение становится хуже". "Потому что они уже взрослые", - объяснил Такемичи. "Мой друг Ямагиши говорил, что когда тебе исполняется восемнадцать, быть членом банды - это нечто совершенно иное. Наркотики, торговля наркотиками, наемные убийцы и киллеры - это обычное дело". Чифую стиснул зубы. "И Томан оказался в самом центре этого", - закончил он. "Черт. Тебе приходится думать об этом постоянно?". Звучит утомительно. Прошло меньше пяти минут, а головная боль, дразнящая Чифую с тех пор, как они оставили Хаккая и Юзуху далеко позади, словно переросла в полноценную мигрень. "Ну, - неожиданно застенчиво заговорил Такемичи, - в будущем есть Наото. У него довольно много информации. Но как только я вернусь, да, я буду сам по себе. Хотя, наверное, - он улыбнулся, выглядя от этого еще младше, - я уже не один." "Чертовски верно, что нет", - ответил Чифую. " Как будто я позволю своему напарнику заниматься подобными вещами в одиночку." "Если бы это было так, то вице-капитан не был бы таким уж хорошим", - подтрунил Такемичи. А Чифую сосредоточенно перебирал пальцами, размышляя, стоит ли ему говорить то, что хочется дальше. Затем он вспомнил страх в глазах Такемичи, когда тот рассказывал ему правду, и то, как он обнимал его в ночь после смерти Баджи. Вспомнил, как он убирал кровь с лица Чифую трясущимися, но уверенными руками, и готовил ему на обед бенто каждый день в течение недели после этого, просто так. "Я говорю это не как член Томана", - сказал Чифую, потому что ему было нужно, чтобы Такэмичи это услышал. Он встретился взглядом со своим другом и выдержал его. "Я говорю это как человек, который чертовски сильно заботится о твоей тупой заднице, чтобы не видеть, как она страдает, ясно? И я знаю, что ты не можешь избежать боли, герой-плакса, но, по крайней мере, ты можешь быть уверен, что тебе никогда не будет больно и одиноко. Не в том случае, когда я принимаю в этом участие. Хорошо?" Такемичи дважды моргнул, бросился вперед, зарылся лицом в грудь Чифую и разрыдался. "Чифую", - завопил он, достаточно громко, чтобы у Чифую зашумело в голове. "Никто никогда не говорил мне ничего подобного! Неужели ты настоящий? Боже мой!" Он медленно приподнял руки к спине Такемичи, обнимая его так крепко, как только мог, не причиняя боли. Это больше походило на рефлекс, чем на что-то другое; он не очень любил обниматься, но он не настолько бессердечен, чтобы не ответить взаимностью, особенно когда сам ощущал себя немного расстроенным. Слезы Такемичи очень быстро залили переднюю часть его формы Томана, и каждый раз, когда он думал, что тот успокоился, Такемичи лепетал о том, как много это для него значит, и рыдания начинались заново. "О, Господи", - осознав происходящее, сказал Чифую, одной рукой неловко похлопывая Такемичи по плечу. "Я подписался на это. Я буквально только что подписался на это". "Ты подписался!" крикнул Такемичи ему в грудь. Вскоре их положение стало казаться неудобным, но Такемичи не подавал признаков того, что хочет сдвинуться. В конце концов, слезы утихли, но он остался на месте, похоже, ища утешения и каким-то образом найдя его в Чифую. Это было странно, но приятно. Чифую положил подбородок на голову Такемичи и вздохнул. На выдохе всегда остается промежуток между вдыханием и выдыханием, в который идеально можно попасть. Там между закрытием и открытием сердечной мышцы есть точка покоя, это то самое мгновение жизни, когда вы на миг перестаете жить. Чифую замер там на секунду или две. Его голова все еще раскалывалась. Он потный и отвратительный, грязный после целого дня на улице, а в груди бурлило столько эмоций, что он едва мог в них разобраться: праведный гнев на Хаккая, предвкушение ответа Майки, страх перед будущим, тупая боль при мысли о собственной смерти. Яростная грусть при мысли о том, что в одном из таких будущих и он, и Баджи умерли, даже не дожив до тридцати. Черт, насколько он понял, в первой временной линии ни один из основателей Томана не дожил до совершеннолетия. Такемичи говорил, что к моменту его смерти в Томане не было ни Дракена, ни Мицуи, ни Кадзуторы, ни Баджи. Па-чин был в тюрьме. Майки остался один. Никто из них даже не знал о существовании Такемичи. Чифую бессознательно крепко обнял его. Отчего-то ему стало невыразимо грустно. Это напомнило ему о первых месяцах после смерти отца, когда он просыпался с криком посреди ночи, выныривая из снов о том, как он падает и никогда не останавливается, как его отец исчезает в бескрайнем небе. Все эти месяцы мама спала рядом с ним, а не в своей комнате, она прижималась к нему вот так - его голова под ее подбородком, ее руки обхватывали его спину. Боль была невыносимой, и он был так напуган, с десяти до двенадцати лет. Но мама всегда крепко обнимала его и шептала ему в волосы: "Не бойся. Конец дороги так далеко впереди, что уже позади. Он бы не пережил смерть Баджи, если бы не она. Его друзья помогли, но именно мама научила его справляться с этим. "Это мило", - пробормотал Такемичи, зарывшись в одежду Чифую. "Люди редко меня обнимают. Я бы хотел, чтобы они делали это чаще". "Сап", - ответил Чифую, но это прозвучало ласково даже для него самого. Он еще раз сжал его для надежности. "Ладно, слезай, нам обоим противно". Такемичи недовольно кряхтел, но подчинился, отодвинувшись на несколько шагов. Чифую заметил зачатки глубокого синяка неправильной формы вокруг его плеча - вот что им досталось за самостоятельный медицинский осмотр. Другие травмы тоже зарубцуются гораздо сильнее, чем если бы они обратились в больницу, но они же не могут вернуться в прошлое. Ну. Это не совсем правда. Но это и не полная ложь. Такемичи может вернуться в прошлое, но может сделать это только один раз. Он не может вернуться дальше, чем уже вернулся. От этого Чифую хотелось лезть из кожи вон. Он не жалел его. Он бы не стал. Он просто уверен, что это еще хуже. Освещение казалось слишком ярким. Чифую слегка скривился, зажмурил глаза, чтобы лучше сфокусироваться, но увидел, что Такемичи встал, на трясущихся ногах, словно новорожденный олененок, и подошел к стене, где возился с выключателем, пока не выключил лампы в гостиной, и единственным светом остался теплый отблеск от абажура на другой стороне дивана, который он даже не заметил, что был включен. Его голова все еще болела, но дискомфорт был не настолько сильным, что ему приходилось протискиваться сквозь боль, чтобы продолжить движение. В полумраке это место казалось более уютным, тени делали углы более мягкими и менее четкими. Несмотря на собственные усилия, он почувствовал, как к горлу подползла зевота, и ему пришлось прижать язык к небу, чтобы остановить ее. Очевидно, этого было недостаточно, чтобы обмануть Такемичи. Не то чтобы Чифую ожидал чего-то меньшего, учитывая, что парень, вероятно, даже не вспомнит большую часть сегодняшнего вечера в деталях, но все же заметил головную боль, на которую Чифую почти не отреагировал. " Эй", - прошептал Такемичи. "Ты останешься на ночь?" "Что?" Голос Чифую дразнящий, но такой же тихий. Сказывалось освещение. "Ты хочешь отделаться от меня?" Такемичи закатил глаза. "Запасной футон лежит на шкафу в моей комнате", - сказал он. "Думаю, я собираюсь принять ванну. Ты не против пойти вторым? У нас есть еще одна ванная комната, пристроенная к комнате моей матери, но она запирает двери, когда ее нет дома. Я понятия не имею, где ключ". "Я не против", - ответил Чифую, пытаясь сделать вид, что ему не очень важно это упоминание о семье. Это первое, что обронил Такемичи "Веди, напарник". По какой-то причине Такемичи на мгновение выглядел каким-то тоскливым. Затем он улыбнулся, небольшой лучик света в темноте, и даже когда Чифую следовал за ним наверх, у него осталось ощущение того, что он пропустил часть разговора. "Знаешь, - сказал Чифую, укладываясь поверх одеяла на свободном футоне Такемичи, - я заметил, что ты больше не причесываешься". Такэмити взглянул на него с кровати. "Хм?" "Да нет, ничего." Он пошевелился, почему-то не в силах устроиться поудобнее. Мысль о сне стала как никогда далекой. "Просто я кое-что заметил. И это выглядело - блядь, некрасиво, ты не отличишь красивое от некрасивого, пока не получишь по морде - но это... не цвет мочи. Ты узнал, что значит тонирование?" "Я узнал, что значит тонирование, спасибо", - ответил Такемичи, и язвительного тона оказалось достаточно, чтобы Чифую разразился смехом. Он эхом разнесся по комнате. Единственное пятно света исходило от ночника в коридоре - какая-то детская привычка, которую он старался не комментировать. " Что касается остального, то буквально на прошлой неделе у меня появилась новая личность, и я понял, что выгляжу глупо". Такемичи переместился на постели, поморщился и надулся, словно маленький ребенок. "Я имею в виду, мне двадцать шесть. Я знаю, что мои волосы в четырнадцать лет выглядели ужасно уже много лет. Честно говоря, я даже рад, что у меня появился шанс все исправить". Это заявление застало Чифую немного врасплох. Конечно, теперь он знал, что Такемичи из будущего и все такое, но ему трудно понять, что один из его лучших друзей во всем мире прожил на десять лет больше, чем он, хотя они, по некоторым определениям, одного возраста. "И, - продолжил Такемичи, - мне повезло, что я знал. Если бы это зависело от вас всех, я бы просто оставил все как есть. Почему вы даже не упомянули, как глупо я выглядел со всем этим гелем в волосах? Я думал, мы были друзьями". "Ты должен понять", - ответил Чифую, намеренно делая паузу для драматического эффекта. Он выдержал паузу несколько секунд, просто чтобы услышать, как скривился Такемичи. "Это было очень, очень смешно..." Сегодня он многое узнал о Такемичи. Возможно, больше, чем когда-либо узнавал о ком-либо. И прямо сейчас он узнал кое-что еще: прицел у Такемичи до смешного хорош, даже с отбитой рукой и в темной комнате. Подушка попала Чифую прямо в лицо. И они рассмеялись. Смех нарастал, пока не стал оглушительным в этой ночи, отчасти облегченный, отчасти истеричный, а все вместе - жизнерадостный и бесконечный. Чифую смеялся до тех пор, пока не почувствовал себя снова маленьким ребенком, задыхаясь, а Такемичи продолжал издавать хихикающие всплески, которые только усиливали смех. Они смеялись, потому что были готовы к катастрофе, и им было страшно, потому что между ними было тридцать лет опыта, а этого недостаточно, почти недостаточно, никогда не будет достаточно. Они смеются, потому что не могут плакать и потому что у них закончились слезы. Смех - это серьезно. Сложнее, серьезнее, чем слезы. Но смеяться полезно. Чифую хотел бы смеяться и смеяться, пока не попадет в другой мир, где Баджи все еще жив, и на минуту это заставит его забыть о странном и ужасном чувстве внизу живота. Но потом он думает, что, возможно, мир, в котором жив Баджи, может быть миром без Такемичи, и внезапно комната становится намного темнее и холоднее. Смех стихает, пока не остается только дыхание, а тишина становится очень громкой. Чифую предположил, что Такемичи, возможно, уже заснул. Через несколько минут его неожиданно окликает тоненький голосок: "Эй, Чифую?". Он всегда называл его по имени, даже если их было только двое. "Да?" "Тебе пора идти домой". Тэкемичи говорил немного невнятно, и Чифую точно знал, что он не вспомнит, как сказал это. "Твоя мама будет волноваться". Чифую не упомянул, что звонил ей на работу, чтобы сказать, что останется на ночь, и не сказал ничего другого. Он просто хмыкнул и подождал, пока дыхание Такемичи полностью выровняется, прежде чем позволил себе расслабиться и попытаться немного отдохнуть. В конце концов он начал дремать, просыпаясь каждые полчаса с пересохшим ртом и капельками пота на коже. Ему постоянно снились сны, но он никак не мог вспомнить, о чем. Когда за жалюзями начало светать, Чифую встал, надел одежду, которую ему одолжил Такемичи, свернул футон в шкаф, взял свои вещи и ушел. Он задержался на несколько мгновений, наблюдая, как Такемичи хмурится во сне, но что-то в нем очень, очень хотело оказаться дома. Хотя бы ненадолго, до того, как ему придется пережить еще один день. Он никогда не возвращался домой так рано. Его район далеко не самый лучший, поэтому ему приходилось быть осторожным в темное время суток, но сейчас было достаточно светло, чтобы освещение некоторых улиц было выключено, и все же все вокруг было совершенно безмолвным и пустым. Это похоже на один из антиутопических сериалов - вроде Имава но Куни но Алиса, только Чифую более чем уверен, что жители Токио исчезли не для того, чтобы превратить город в площадку для смертельных игр. Ритм его шагов эхом отражался в голове. Это стало привычкой, когда он входил в свое здание, быстро оглядываться по сторонам, чтобы проверить, нет ли кого-нибудь поблизости. Раньше он был не против поприветствовать соседей, да и сейчас не против, но... Он все еще иногда видел маму Баджи в подъезде, которая вела тихую светскую беседу с пожилыми соседями и не обращала внимания на жалостливые взгляды в ее сторону. Он всегда кивал ей, но ничего не говорил. Ради кого бы то ни было, она всегда улыбалась. И он всегда, всегда должен быть готов к этому. (Когда умирает ваш ребенок, первое, что вы делаете, это падаете на колени. Вы падаете на колени, и ваш рот открывается, желудок сводит, и все это бесконечный процесс падения, падения, падения, потому что ваш ребенок мертв, а это означает, что что-то в вас тоже умерло. Это часть вас, которую вы никогда не сможете вернуть. Это язык, на котором вы никогда не будете говорить с кем-то еще. И ваш ребенок по-прежнему мертв, а измотанная женщина-полицейский по телефону сочувствует, но нетерпелива; она сообщает вам название больницы, в которой находится его тело, и говорит вам имя другого ребенка, которого вы знаете, который был на месте происшествия. Вы узнаете имя. Но в то время как измотанная женщина-полицейский, вероятно, одна из многих, кто будет считать Ханемию Кадзутору ответственным за эту смерть, вы на долю секунды решитесь подумать о том мальчике - со слишком широкими глазами и еще более широкой улыбкой, о том, кого вы видели растущим в промежутках между вспышками времени, об одном из его лучших друзей - как о том, кто был рядом с вашим ребенком прямо перед тем, как все закончилось. Это полуправда, которую никто не сможет отнять у вас, потому что никто не будет достаточно жесток. Никто не сможет. Вторая вещь, которую вы сделаете, заключается в следующем: когда ваш ребенок умирает, вы чувствуете все, что ожидаете почувствовать, и вы не обижаетесь на мальчика, которого ваш ребенок любил. Вы не можете. Но вы также не можете смотреть на него без ощущения почти невыносимой боли, поэтому вы больше не приглашаете его на пятничные ужины и не встречаетесь с ним глазами, когда проходите мимо друг друга в коридоре. Но вы всегда улыбаетесь. Потому что Мацуно Чифую любил твоего мальчика, а все всегда говорили, что Кейсуке получил свою улыбку от тебя). Но в это время там вообще никого не было, и он поднялся по лестнице переступая по две ступеньки за раз, пока не добрался до своего этажа и не открыл свою дверь (у нее сломан замок, который достался вместе с квартирой) так тихо, как только мог, шикнув на Пике Джея, прежде чем ублюдочный кот успел начать выть. Время достаточно раннее, чтобы его еще можно было назвать поздним, а его мама уже дома. Они обе работали не по графику и общались почти исключительно с помощью смсок и голосовых сообщений; они редко виделись на протяжении долгого времени, и обычно это был повод заказать еду на вынос и вместе посмотреть по телевизору старые дерьмовые научно-фантастические фильмы. Но сегодня не будет никаких заказов. Никакого "Назад в будущее". Только его мать с ее изможденными после долгой смены плечами сидит у кухонного стола, сложив ноги под себя на подушках, и как меняется ее лицо, когда она видит, что он открывает дверь. Легко было забыть, что Чифую был не единственным, кто потерял кого-то в Баджи. Их матери были закадычными подругами, и мама Чифую могла узнать Баджи более близко, чем и так знала, только если бы была в родильном зале, когда родился Баджи. Так что он в курсе, что это такое. Потому что мама много работала, и у нее, наверное, не было времени посидеть и подумать об этом, и каждый раз, когда Чифую хотел затронуть эту тему - просто ради разговора, потому что она всегда слушала и в основном говорила правильные вещи, - слова застревали у него в горле. Как клубок горя, который застрял там. Он думал, что никогда не сможет его вытащить. Он знал это, потому что постоянно об этом думал, а дело в том, что это могло случиться в любой другой день, но случилось именно в этот, теперь, когда он уже не был уверен, как относиться к чему-либо, теперь, когда он знал, что была возможность не допустить смерти Баджи, теперь, когда его мир, который и так был кривым с самого Хэллоуина, сдвинулся еще чуточку влево. Он не винил Такемичи. Двадцать шесть ему или нет, он ребенок. Несправедливо винить его или злиться, потому что он не виноват. Но никто другой тоже не был виноват, и Чифую не знал, что, черт возьми, с этим делать. "О, малыш", - сказала мама, и колени Чифую подвели его как раз в тот момент, когда он добрался до котацу. Он упал прямо ей на грудь; несмотря на то, что он становится все выше и выше ее, она все еще могла держать его, как маленького ребенка. Она крепко стиснула его в объятьях. "Я вижу это по твоему лицу. Он был таким молодым. Он был старше тебя, и ты так на него равнялся, но он был так молод." "Я знаю, мама", - прошептал Чифую. "Черт, я знаю". В этом промежутке времени, промежутке между промежутками, перед тем, как начался один день и закончился другой, Чифую сделал дрожащий вдох, затем еще один. Потом он тихо заплакал, как всегда - без театральных всхлипов или громкого сопения, просто слезы текли по его лицу, забивали нос и мочили мамины салфетки. Они сидели достаточно близко, чтобы он мог чувствовать, как замирала ее грудь, и они крепко обняли друг друга, чтобы не разрыдаться. Позже Чифую снова отправится к Такемичи и будет коротать время в его комнате, пока тот не проснется, ведя светские беседы с другими своими друзьями, которые до смешного его боятся. Потом он уведет Такемичи, чтобы они могли как следует обсудить, что им делать дальше с Хаккаем, и обнаружит, что, как это ни невероятно, у проклятого болвана накануне так кружилась голова, что он не был уверен, действительно ли он рассказал Чифую или ему это просто приснилось, и он расскажет ему все заново. Тогда Чифую будет достаточно храбр, чтобы сказать: "Гордись собой, Такемичи. Ты боролся в одиночку. Результаты не имеют значения. Я не виню тебя, подумает он, но не скажет. Если он скажет это вслух, это перестанет быть его собственным чувством. То, что у них с Такемичи, странно, особенно теперь, когда они капитан и вице-капитан, потому что капитаны и вице-капитаны убивают и умирают друг за друга. Потому что Чифую любил Баджи, а Баджи любил Чифую в ответ. Потому что все знали, что они любят друг друга, и поэтому никто не ожидал, что Чифую так быстро назначит нового капитана, или что он вообще останется в Томане. В течение многих лет, которые были слишком короткими, это была своего рода ходячая шутка: куда бы ни пошел Баджи, Чифую последует за ним, а Чифую никогда и никуда не пойдет без Баджи. Из них двоих Баджи всегда был смелее. Теперь он пошел туда, куда Чифую не сможет последовать. Чифую отказался любить разлуку. Вместо этого он будет любить воспоминания. И вот началась зима, сначала с крика, потом с долгого, зеленеющего молчания, которое медленно перешло в синеву.