that's how it is now, towards you

Взлом и вторжение не входили в рождественский список Такемичи, но в итоге он все равно их получил. Не то чтобы у него был рождественский список. К тому же это уже не совсем Рождество, а день, который почему-то волнует людей меньше, чем вечер накануне. Такемичи никогда не поймет людей, которые празднуют этот день, да он и не пытался. Для человека, единственным украшением дома которого в декабре была только менора на окне, это время года может быть немного отчужденным. По позвоночнику пробежал холодок, заставивший его задрожать и поплотнее укутаться в пальто. К тому же было холодно. Такемичи ненавидит холод. Очень сильно ненавидит. Люди, которым нравится зимнее время, странные, и он не хочет иметь с ними ничего общего. "Пойдем", - сказал Чифую, идя впереди него с легкостью, которую Такемичи даже не мог себе представить. "Это всего лишь небольшой ветер!" Такемичи уставился на куртку Чифую,- это была даже не зимняя одежда, черт возьми,- поверх футболки с длинными рукавами и обычных военных ботинок, которые, как он знал по опыту, без соответствующих носков и накладок в мгновение ока могут превратить ваши ноги в ледяные глыбы. "Ты больной", - только и ответил он, заметив, что идет еще медленнее. Не то чтобы это было трудно, но холод делал его настолько вялым, что каждый шаг - это уже усилие, в котором он должен был себя убедить. "Как ты не замерз? " Чифую хмыкнул, перепрыгивая через кучу грязного снега на тротуаре. "Однажды провел в нашей квартире ползимы со сломанным обогревателем ", - с гордостью пояснил он. "Когда ты можешь пережить это, ты можешь пережить все, что угодно. Это просто ветер, а вот когда-то у нас на душевой лейке была сосулька". "Это звучит, - Такемичи подбирал слово, - плохо?" "Это было давно", - заверил его Чифую, склонив голову к деревьям, мимо которых они проходили. Должно быть, они находились рядом с парком, раз они так здорово разрослись. "Когда мама еще училась и все такое. Стажеры не так много зарабатывают. К тому же это было сразу после того, как мы потеряли отца". Похороны - дело дорогое, - мысленно заключил Такемичи. Он помнил, как сильно переживала его мать, когда умер господин Одзии, хотя они не испытывали особых трудностей с деньгами, когда ее карьера пошла в гору. Возможно, это был просто стресс, но Такемичи не знал, как выглядели ее эмоции. Если уж на то пошло, тот месячный период скорби был самым долгим из всех, что они провели в одном доме за последние годы. Такемичи не обижался на свою мать. Может быть, в первый раз он и обиделся, что тоже было вполне справедливо, но все же, прошли годы. Он ни разу не разговаривал с ней с тех пор, как начал возвращаться в прошлое, и даже в будущем они не обменялись ни словом после того, как он окончил колледж; время заставило все, что он чувствовал к ней, перерасти в тупое безразличие. Это было не больше, чем он чувствовал бы, встретившись глазами с незнакомцем в общественном транспорте: может быть, мимолетное любопытство по поводу того, какой жизнью он живет, поскольку она совершенно не похожа на его жизнь. Некоторые люди действительно не должны иметь детей. По словам психотерапевтов в его жизни (а также восемнадцатилетнего Ямагиси, который очень хотел поступить на психолога), Такемичи из-за этого вконец испорчен, или что-то в этом роде. Он откинул голову назад и вздохнул, почувствовав резкое жжение холодного воздуха в легких. В сочетании с треснувшими ребрами и ушибами все его тело пульсировало, словно одна большая рана. Стоит ли говорить, что почти никогда не было такого, чтобы они с Чифую общались, а Такемичи не был хотя бы немного избит? Возможно. Ну, не то чтобы это была вина Чифую. Просто Такэмичи такой. Наступило Рождество. Все братья и сестры Шиба остались живы. Люди пострадали, но ничего страшного не случилось. Такемичи был так счастлив и испытывал такое облегчение, что чувствовал легкое головокружение. Если быть честным, он не очень хорошо помнил, что было после того, как он вышел из церкви. Вернее, он даже этого не помнил - по словам Майки, он потерял сознание в тот момент, когда все уже были вне опасности, а он очнулся после того, как они слезли с мотоцикла Майки. Он помнил разговор с Хиной, извинения за то, что напугал ее, слезы и ужасную боль в груди, от которой он снова чуть не потерял сознание. Очевидно, что от ушиба ребер просто так не отделаешься, и хотя Чифую говорил, что если бы они были сломаны, они бы знали, боль все равно была адская. Такемичи много раз доставалось от разных людей, но Тайджу бы убил его, если бы не Хаккай. Майки был очень зол на него за это. Со времен Хэллоуина некоторые его части были до странности хрупкими, если смотреть правильно и продираться сквозь чушь и браваду; именно поэтому Такемичи не принял близко к сердцу крики и обзывания, и даже грубый толчок в грудь, который заставил его сложиться вдвое и харкнуть желчью на тротуар. Выражение лица Майки, когда Такемичи удалось поднять голову, лишило его этой возможности. "Ты пугаешь меня, Такемичи", - пробормотал он, приседая на тротуар рядом с ним, пока Такемичи моргал от черных пятен в глазах. "Когда что-то не так, ты всегда оказываешься в самом центре событий. Я не понимаю, почему ты считаешь, что за все отвечаешь ты". "Если я знаю, что что-то не так, и у меня есть возможность помочь", - ответил Такемичи, - "то это всегда моя ответственность". В конце концов, это его часть сделки. Знание будущего бьется в нем, как второе сердце. После этого Майки прошептал небольшое извинение и помог ему подняться на ноги. Затем он отвез его домой, и хотя Такемичи не помнил, как он уходил, к тому времени, как он очнулся, его уже не было. По предписанию врача, Такемичи все еще не должен был вставать на ноги: драка с Тайджу обернулась для него легким сотрясением мозга, сломанным носом, еще несколькими травмами, от которых, вероятно, останутся шрамы, и двумя синяками под глазами, вдобавок к сломанным ребрам. Ему требовалось много отдыха и столько же обезболивающих. Но самый близкий врач для Такемичи - это Чифую, а Чифую сказал, что все будет хорошо. "Когда-нибудь вас двоих убьют", - сказала Хина, увидев, что он собирается уходить. Она и Эмма провели ночь на его запасном футоне, чтобы присматривать за ним, а он удостоился кровати только потому, что инвалид. "Серьезно". "Придурки", - добавила Эмма, все еще сонная и зарывшаяся лицом в плечо Хины. Такемичи лишь приподнял бровь, наблюдая, как Хина краснеет, и, похихикивая вышел из дома. Он не знал, куда Чифую его вел, или они просто тусовались вместе. Не то чтобы он жаловался; он был рад видеть Чифую, когда им не угрожает смертельная опасность, и он был уверен, что это чувство взаимно. Они углубились в пригород, где жил Такемичи, продвигаясь вперед по все более и более красивым районам; палисадники, за которыми хорошо ухаживали, тротуары с меньшим количеством трещин, чистые крыльца в домах, мимо которых они проходили. Все припорошило тонким слоем снега, как сахарной пудрой, и это придало ночи почти сказочный вид. Большая часть вчерашнего снега превратилась либо в лужи грязной воды, либо в лед, и Такемичи приходилось внимательно следить за отражающимся от бетонной поверхности светом, чтобы не поскользнуться и не упасть на задницу. Одна только мысль о том, как это будет больно, заставила его вздрогнуть. Чифую шел на несколько шагов впереди него, время от времени оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что Такемичи не упал замертво. Когда-то подобное могло бы раздражать, но было приятно знать, что Чифую, похоже, так же рад видеть его живым, как и Такемичи. Ему часто приходилось напоминать себе об этом. Такемичи не знал, почему смерть Чифую не давала ему покоя; конечно, ему снились кошмары о пожарах и катастрофах, об автомобильных авариях и поездах, мчащихся прямо на него, но, как и все другие ужасные вещи, которые он видел, он мог просто... не игнорировать их, а отложить на потом. Это не вредно для здоровья, и это не подавление, потому что Такемичи очень даже планирует разобраться с этим, когда у него будет время. Но суть в том, что он мог смотреть на Хину и Аккуна без того, чтобы его сердце не замирало от мыслей "что-если-если-если", потому что даже если в будущем у них не все будет хорошо, сейчас у них все хорошо, а Такемичи постарается, чтобы так было и впредь. Каждый раз, когда они с Чифую оказывались в разных местах, Такемичи вздрагивал при любом звуке, похожем на выстрел. В последний раз, когда это случилось, он так запаниковал, что Дракен потратил почти двадцать минут, пытаясь успокоить его, теплой рукой обхватив затылок Такемичи и прижав его к себе, болтая о всякой ерунде, в которую вляпался Майки в школе на прошлой неделе. Они были возле дома Мицуи, где Дракен чинил его мотоцикл, и внезапный шум выхлопной трубы, как только Дракен привел ее в рабочее состояние, заставил его побагроветь. После этого Такемичи так засмущался, что обхватил голову руками и съежился, желая провалиться под землю. Дракен взъерошил его волосы с такой силой, что у него закружилась голова. " В этом нет ничего постыдного", - сказал он, и на этом все закончилось. Такемичи не знал, что он такого сделал, чтобы заслужить подобных людей в своей жизни, но ему на самом деле уже наплевать на то, что он заслужил. Теперь, когда они у него были, он не собирался их отпускать. "Чифую", - позвал он, - "мне нужен перерыв". Он снова начал терять сознание. Из-за травм ему было трудно нормально дышать, а в сочетании с тем, как болело его горло из-за вдыхания прохладного воздуха, это только усиливало дискомфорт. Он перестал идти и оперся рукой о стоящую рядом с ними металлическую ограду, стараясь не упасть в обморок. Чифую тут же вернулся к нему, озабоченно нахмурив брови. Быстрыми, уверенными движениями рук он снова осмотрел Такемичи: проверил его зрачки под фонарным столбом, чтобы убедиться, что тяжесть сотрясения не была оценена неверно (он потерял сознание, и у него были такие же приступы головокружения, но не было ни потери памяти, ни рвоты), осмотрел его кожу, чтобы убедиться, нет ли признаков кислородного голодания, и когда ничего не обнаружил, просто игриво тряхнул Такемичи за голову. "Ты будешь жить", - сказал он, положив руку на плечо Такемичи. "К сожалению". "Заткнись, ты же меня любишь", - ответил Такемичи. "Я великолепен". "Отличная заноза для моей задницы", - сказал Чифую. Он снова начал идти, стараясь не отставать от Такемичи. "Знаешь, за три месяца знакомства мне пришлось оказывать тебе первую помощь больше раз, чем за все время работы в Томане. Ты должен нанять меня в качестве своей личной медсестры". "Я не смогу тебе заплатить", - ответил Такемичи, - "но, в общем, конечно". "Ты живешь в доме с четырьмя ванными комнатами, фигня, что ты не сможешь мне заплатить". "Тогда я заплачу тебе дополнительными сиденьями для унитаза", - добавил он. " Какого хрена это значит?" "Придурок", - сказал Чифую. "Мудак", - ответил Такемичи. Они остановились в нескольких футах от светофора, что только укрепило в голове Такемичи тот факт, что никто из них не имел ни малейшего понятия о том, куда они идут. Если они перейдут улицу, то в конце концов попадут в закрытые кварталы, где живут мелкие знаменитости и небольшие политики, и им придется развернуться; если они пойдут налево, то в конце концов доберутся до самого центра Сибуи. Любой из этих вариантов подразумевал слишком много ходьбы. Был еще вариант вернуться домой, но, насколько Такемичи знал, Эмма и Хина все еще там, а учитывая, как они сблизились в последнее время, он считал, что они заслужили уединения. Кроме того, он, как идиот, случайно проболтался Майки о том, где спрятан запасной ключ от дома, и в последние несколько недель нередко случалось так, что, придя домой из школы, он видел Майки дремлющим на диване, Дракена, готовящего собу на кухне, или Мицую, использующего стиральную машину для еженедельной стирки. Последнее, в общем-то, было нормально, потому что Такемичи пользовался ей не так уж часто ( количество белья на одного человека не так уж велико), и потому что Мицуя обычно благодарил его за то, что он позволял ему использовать стиральную машину, гладя одежду Такемичи. Он был вежлив. Две другие занозы Такемичи застряли. Поэтому он не очень хотел идти домой. Ему было так хорошо здесь, в безопасности под боком у Чифую, даже если ему и холодно, и больно, и тошнит. Даже если некоторые из его снов - о том, как его глаза и рот окропила кровь после того, как Кисаки прострелил Чифую голову. Такемичи на секунду закрыл глаза, открыл в голове специальный ящик вернуться-к-этому-позже и засунул эту мысль туда как можно глубже. Он не собирался использовать слово " справиться", потому что он не справляется, потому что ему не с чем было справляться, потому что это не повторится. Это всего лишь механизм. "Эй", - сказал Чифую, и Такемичи моргнул, слегка повернув голову. "На этой улице есть парк. Мы можем попробовать посидеть там некоторое время, пока ты не перестанешь чувствовать себя девицей в обмороке". " Да что ж это все между нами и парками?" недоумевал Такемичи, но позволил увлечь себя за руку. Парк едва ли можно было назвать парком. Это был скорее прямоугольник зелени в центре квартала, хотя зелень была желтоватой и полной снежной грязи, а вокруг каждого дерева - маленькие сосульки, свисающие с металлических ограждений на уровне земли, защищающие их от вандалов. Здесь не было ни качелей, ни детской площадки, что заставило Такемичи надуться - это вроде как их фишка, ну да ладно, - но была одна скамейка, не отвратительная и не мокрая, так что сойдет. Чифую отпустил Такемичи, чтобы взломать замок на входе, потому что этот парк, вероятно, находился в частной собственности и поэтому не был открыт двадцать четыре часа. Такемичи отошел не мешая ему работать, но при этом нервно оглядываясь по сторонам, хотя на улице сейчас никого не было. Рождественские дни - это, безусловно, ярчайший пример лиминального состояния. "Ты уверен, что это законно?" спросил Такемичи совершенно напрасно, когда Чифую с тихим ликованием открыл дверь. Он вошел следом за ним и толчком закрыл дверь, просто так. "Это похоже на нарушение правил". "Правила", - объявил Чифую морозному ночному воздуху, - "это как улицы". Он обернулся и ухмыльнулся. "Они ведут только в известные места". "Точно", - сказал Такемичи, спотыкаясь, он подошел к скамейке и опустился на нее, откинув голову назад. "Забыл, что разговариваю с правонарушителем". "Чайник, встретил котелок". Чифую сел рядом с ним, вздохнув. Ночь тихая и темная, как обычно бывает в такие дни, и, глядя на небо сквозь заросли ветвей, Такемичи снова ощутил тоску по весне. Он всегда был наиболее несчастен с октября по март, без какой-либо причины, которую он не мог назвать. Самое близкое объяснение, которое он мог найти, заключалось в том, что в японском языке кандзи, обозначающее печаль, образовано от двух других кандзи, накладывающихся друг на друга. Одно из них - сердце. Другое - осень. Кто-то еще тысячи лет назад высказал хорошую мысль. Холодное время года безутешно. " Эй, Такемичи", - после долгого молчания тихо сказал Чифую. "Что будет дальше?" Такемичи повернул голову, чтобы посмотреть на него, но тот не отвел взгляда. Пристальный взгляд Чифую неотрывно следил за трепетом падающих с неба снежинок, которых было так мало, что почти не было. Он не уточнил, что имел в виду, поэтому Такемичи повторил его позу и заговорил. "Ну, мы пережили Рождество, и все остались живы", - сказал он. "Тайджу не умер, и Юзуха его не убила. С Хаккаем ничего не случилось, и с Черными Драконами покончено". Такемичи вздохнул. "Если предположить, что никто не возьмет мантию, это значит, что в будущем не будет денег, способных повлиять на Томан". "Однако мы не уверены, что с Черными Драконами покончено", - заметил Чифую. "Когда одна банда побеждает другую, ее члены вливаются в ряды победителей, но прошлой ночью не Томан был против Черного Дракона. Это были... ну, мы против Тайджу". "Мы и Мицуя", - уточнил Такемичи. "И Майки. И Дракен. Это..." "Любой, кто был кем-то, так что с тем же успехом это все могло быть", - заключил Чифую, присвистнув. "Проклятье. Значит, мы получим этих ублюдков в любом случае". Такемичи хмыкнул. "Может быть. Но те двое - Инупи и Коко, я имею в виду - были хороши. Я уверен, что они способны устроить драку. А может, даже справятся со своей бандой". "Не думаю, что они справятся", - сказал Чифую. "Инупи слишком верен первоначальной идее Черных Драконов, а Коко слишком предан Инупи. Если уж на то пошло, я думаю, они предпочтут присоединиться к Томану". Майки - брат Шиничиро, в конце концов. Это самый близкий к основателю Инупи человек". "О." Такемичи моргнул. Он всегда чувствовал грусть, когда слышал о старшем брате Сано, как из-за Майки, так и из-за чего-то другого. Это нечто, которое тоже по форме напоминало Майки, улыбалось ему с вершины лестницы, говоря: "Ты сильный, Такемичи". "Я не думал об этом в таком ключе". " Ты умеешь думать?" спросил Чифую. Такемичи надулся, но последовавшие за этим смешки быстро стихли. "Эй, Такемичи, - снова сказал Чифую, еще тише, чем в первый раз, - что ты собираешься делать дальше?" Такемичи понял, о чем на самом деле шла речь. Останешься ли ты еще или скоро уйдешь? В каком-то смысле это выглядело жестоко - дружить с ним, постоянно оставляя его позади. Он даже не был до конца уверен, поддерживает ли его прошлое "я" такие же отношения с Чифую, как и сам Такемичи, или же Чифую узнает его только тогда, когда он возвращается, потому что другой Такемичи едва смотрит ему в глаза. Пару раз его прыжков туда-сюда было достаточно, чтобы переписать его воспоминания до такой степени, что он помнил кусочки жизни с Чифую, когда они жили вместе в одной комнате в колледже и еженедельно проводили время вместе. Это единственное, что помогало ему оставаться настолько сильным, чтобы возвращаться назад. Вдруг он осознал, что назвал свою следующую поездку в прошлое "когда", а не "если". Он не знал, было ли это признаком того, что он теряет веру в то, что когда-нибудь сможет по-настоящему все исправить, или же в его словах сквозило принятие желаемого за действительное. Боже, как он хотел бы снова стать маленьким. Он хотел бы перестать разбираться во всем, что знал сейчас. Он становился старше, но не взрослел, и на его сердце появлялись мягкие темные пятна, как на испортившемся фрукте. Он грустно вздохнул и ярко улыбнулся Чифую. "Тебе придется нянчится со мной до Нового года", - сказал он. " Прости, что вынужден разочаровать". Его ответная ухмылка стоила того. (После смерти Баджи-сана они сидели в подобном парке на другом конце города. Чифую за одну ночь выплакал больше, чем за три года, и после того, как они втроем - он, Такемичи и Мицуя - вместе добирались до дома Такемичи, Чифую посмотрел на своего друга и подумал, немного истерично: "Я смогу простить любого, кто не останется, если это будет означать, что ты не станешь одним из них." Потом, примерно через недели три, Такемичи рассказал ему правду, и Чифую решил, что это была дурацкая мысль, так или иначе. Все истории Чифую - о том, как его бросили, а все истории Баджи-сана - об уходе. Уехать из города, когда он станет старше, уехать из Японии, чтобы путешествовать, покинуть дом своей матери. Действительно, они должны были догадаться. Даже сейчас горе - круговая лестница; на каждом повороте Чифую боялся, что потеряет его из виду. Но все в порядке. Он никогда не сможет по-настоящему рассердиться на Такемичи из-за этого. У него уже был опыт). Чифую наклонился вперед, опершись подбородком на руку. "Что люди обычно делают на Рождество?" спросил он. " Еще не так поздно, и я голоден." "Чувак, единственное, что будет открыто, это американские сети быстрого питания", - ответил Такемичи. Он работал в них достаточно, чтобы знать все тонкости праздничной торговли. "Кажется, на Сибуе есть Макдональдс". " Нет, я ненавижу Сибую", - проскулил Чифую. "Там слишком много огней и шумно. К тому же я не взял с собой денег". "Я за тебя заплачу", - вздохнув, согласился Такемичи. Слава Богу за ежемесячные пособия". "И кто знает? Может быть, мы найдем там что-нибудь еще сегодня вечером. Магия Рождества и все такое". Чифую разразился смехом. "Что, ты тоже веришь в Санту? Мы что, поднимемся на крышу площади Сибуя Скрембл и будем наблюдать в небе за летающими оленями?". " За оленями? " спросил Такемичи. "Гои странные. " Он проигнорировал странный взгляд, который на него бросили. Вряд ли он виноват в том, что он один из десяти евреев во всей Японии. У него были годы, чтобы привыкнуть к тому, что он всегда будет немного в стороне от некоторых вещей, а иногда люди не будут понимать, о чем, черт возьми, он говорит. Он отказался от попыток объяснить что-то, когда ему исполнилось семнадцать. "Высмеивая магию, пожалуйста, помни, что ты разговариваешь с путешественником во времени", - сказал он мрачно. "И еще, не магию. Я говорил о... ну..." Он внезапно потерял всю свою храбрость, чувствуя, как его щеки разгорелись, поскольку пытливый взгляд Чифую означал, что ему придется объясниться. "Мой дедушка говорил, что в Сибуе есть семь чудес, и ты должен провести всю свою жизнь, пытаясь понять, что это за чудеса". Он пожал плечами. "Иногда это так и не удается". Чифую посмотрел на него с любопытством. "Он когда-нибудь говорил тебе, как их искать?" "Нет, он бы не сказал", - ответил Такемичи. "Не потому что это секрет или что-то в этом роде. Он вычислил только одно". "О?" Глаза Чифую яркие даже в темноте улицы, он радовался, словно маленький ребенок, предвкушая хорошую сказку. От этого что-то в Такемичи заныло. "Что это?" "Он не сказал мне", - сказал Такемичи, откинув голову назад, несмотря на то, что его тело все еще болело. "Но я знаю. Это восход солнца". "Восход?" повторил Чифую. " Почему?" Он понял это много лет назад - годы спустя, - когда работал официантом в странном, мрачном, возможно, промышляющем незаконным вымогательством денег баре за углом главного проспекта Сибуи. Ему недавно исполнился двадцать один год, и он вымотался до такой степени, что не мог произнести ни слова, когда закончилась его смена, и он мог, наконец, надеть верхнюю одежду и, спотыкаясь, дойти до станции метро. Должно быть, было около пяти утра начинающегося лета, когда светает очень рано. Когда человек думает о восходе солнца, он обычно представляет себе другие цвета: бледно-желтые и жгуче-оранжевые, может быть, пушистые розовые облака, как на картинах. Но сейчас было еще рано, и солнце полностью скрылось за высокими зданиями на площади; куда бы Такемичи ни посмотрел, он видел только грозовое небо и глубокую, тяжелую синеву, которая опускалась на все, словно тяжелое одеяло. Это его встревожило. Он не отводил глаз от земли всю дорогу до своей квартиры. "Это синий цвет", - просто ответил Такемичи. "Ранним утром восход солнца окрашивает улицу Сибуя в синий". Чифую моргнул. "Правда? В настоящий синий?" Такемичи мудрено кивнул, перебирая пальцы. "Как будто ты в аквариуме", - подтвердил он. "Это должно быть одно из чудес, потому что это просто..." "Красиво?" догадался Чифую. "В смысле, банально, но вполне объяснимо". "Я имел в виду, что это кажется неправильным". Такемичи сильнее сжал пальцы, и порез, который он не заметил, начал слабо кровить. "Это одна из тех вещей, которые выглядят так, как будто их там не должно быть, но ты не можешь отвести от них взгляд, потому что это так... я не знаю. Это как-то жутко. Не похоже, чтобы это было по-настоящему". Чифую снова расслабленно уселся на скамейку туда, где сидел до этого, чтобы послушать историю. "Значит, это меньше похоже на аквариум и больше на больницу, которая совершенно пуста", - сказал он. "Ого. А почему тогда это чудо?". "Не знаю", - ответил Такемичи. "Может быть, как говорили греки. Красота - это ужас". "Черт, как глубоко. Кто из греков это сказал?" "Я имел в виду общую концепцию греческого народа, а не Платона или еще какую-нибудь хрень. Откуда мне знать?" " Это ты его цитируешь". Такемичи рассмеялся, закрыв глаза. Он очень устал, но не хотел спать. Сейчас это больше походило на глубокую усталость, так что ему не нужно было беспокоиться о том, что он случайно заснет. В последнее время он не спал в достаточном количестве, и всякий раз, когда засыпает, ему постоянно снились сны. Иногда это были даже не кошмары. Иногда он просто шел по коридору дома своего детства, но с каждым шагом он оказывался все дальше от двери и никак не мог уйти. Один или два раза он просыпался, вздрагивая от снов, в которых он бежал на площадь, где проходили собрания Томана, абсолютно уверенный, что опаздывает, но когда он приходил, там никого не было, и никто не появлялся, сколько бы он ни ждал; в других случаях все уходили от него, прежде чем он успевал сделать это первым. Это было еще хуже. Когда ему снились воспоминания - выстрелы, кровь, взрывы, его друзья умирали, его друзей убивали - он всегда мог просто встать и заставить себя поверить, что все, что произошло, больше не реально. У него даже не было возможности утешить себя бормотанием "Все в порядке, этого не было, все в порядке", как Майки пытался несколько раз, когда он был свидетелем того, как Такемичи рывком проснулся от кошмара. Но он мог встать и позвонить Чифую; он мог пойти к Майки и увидеть его улыбку, позаниматься с Аккуном после школы, сходить с Хиной за продуктами, и все было в порядке. Это хреново - говорить, что он предпочитает кошмары, но это правда. Кошмары ему не лгут. Такие сны, как эти, держали его в напряжении, он чувствовал себя неуверенно и беспокойно, с широко раскрытыми глазами и тихим голосом, словно ему исполнилось двенадцать, и он не может понять, что, черт возьми, он сделал не так, чтобы его собственная мать переехала в другую страну и оставила его одного. Дело в том, что он редко помнил такие сны. Там, где правда была бы невыносима, разум часто просто отбрасывает ее. Но какой-то призрак события мог остаться в голове; тогда, подобно пятну от плохого слова, быстро стертого со школьной доски, этот призрак может привлечь к себе ненужное внимание самой своей туманностью. Он продолжал изучать его смутные очертания, словно по волшебству возникнет первоначальная форма - и это пустое место в его сознании, как только он проснется, заговорит и огрызнется на него громче всего своей пустотой. Это дыра в его жизни, которой он одновременно боялся и к которой постоянно возвращался, потому что не мог ее заполнить. "Такемичи", - сказала Чифую, испугав его. " Убери это дебильное выражение с лица. Так мы идем в Сибую или нет?". Его слова были легкомысленны, но выражение лица - нет. Такемичи подумал, что ему с ним очень повезло. Ребенок в нем не хотел подпускать людей близко к сердцу, потому что боялся вреда, который они могут причинить. Взрослый в нем, каким бы он ни был, куда больше боялся повреждений, которые они могут обнаружить. Но Чифую знал правду. Чифую никогда не сторонился самых уродливых его частей, и Такемичи понял, что на самом деле не хотел бы этого. Он смотрел на своего друга, чувствуя себя каким-то потерянным. Он вспомнил, как тот выглядел лежа на земле: вокруг его головы было столько крови, что она казалась ненастоящей, выстрел эхом отдавался в маленькой комнате. Но сейчас, когда Такемичи встречался с глазами Чифую, они были живыми и очень яркими, отчего в его груди зарождалось что-то теплое, похожее на первый цветок, распустившийся после долгой зимы. И тут до него дошло: да, он умрет, как и всё, как и все. Это то, что объединяет людей. И в этот момент печаль прошла, и он осознал, что это была не печаль, а одиночество. В учебнике японской литературы, третьего класса средней школы, черные чернила на белом глянце: "На моей стороне, / осенние цветы травы / тихо шепчут - / как дорого мне / все, что умирает". Бокусуи Вакаяма был занозой в его боку, пока Такемичи пытался поступить в университет, но теперь он видел, что парень был прав. Действительно, как дорого. "Пойдем в Сибую", - сказал Такемичи, скривив губы в улыбке, - "и не уйдем, пока не разгадаем еще хотя бы одно чудо". В основном это означало просто поесть еды на вынос на парковке круглосуточного магазина. На улице была кромешная тьма и стало еще холоднее, когда им удалось сесть за стол, потому что Чифую, видимо, очень придирчивый требователен к еде, порой они проходили мимо навесов ресторанов, а он смотрел на них стеклянными глазами и оправдывался тем, что еда там дерьмовая. На языке Чифую это означало, что Баджи однажды водил его туда на свидание, и он не готов идти туда снова. Несмотря на нерешительность, он всегда громко свистел, когда они проходили мимо кладбища, где был похоронен Баджи, и Такемичи думал, что это и есть любовь: она не кончается. Впрочем, с его придирчивостью к местам, куда можно пойти, все в порядке. Такемичи не думал, что сможет ходить в бары без желания блевануть (не обращая внимания на то, что по закону ему четырнадцать лет), потому что это напомнит ему о последнем разговоре с Аккуном в первой временной линии. Он не сможет ездить на машинах, которые слишком сильно разгоняются вблизи тротуаров, или слишком громко шуметь, а недавно он обнаружил, что до ужаса боится огня. Представьте себе это: Такемичи, один на кухне, хватается за грудь, пытаясь отдышаться после того, как возился с зажигалкой, пытаясь зажечь свечи для пятничного вечера. С тех пор он так и не смог сделать это снова. Но у Макдональдса не было никакого видимого эмоционального багажа, связанного с жирным картофелем фри, и откровенно чудовищным количеством куриных наггетсов, Такемичи не мог быть более удовлетворен. Они разложили свои вещи возле магазина, который, как они знали, не выгонит их - у Хииро-сан, кассира ночной смены, в Томане был брат, и ему на это наплевать. Когда они из вежливости купили дынную, и со вкусом жвачки содовую, Такемичи спросил ее, не бросила ли она свою другую работу в закусочной (ту, куда они с Майки ходили, пока Дракен был в больнице), а она просто посмотрела на него тусклыми глазами и ответила: "Не узнавай меня". Загадочно. Он тоже хотел быть таким, когда работал в розничной торговле, хотя бы ради забавы, но прекрасно понимал, что кто бы с ним тогда ни общался, они просто считали его жалким. "Ну что, - сказал Такемичи с набитым жареной картошкой ртом, - уже придумал следующее чудо?" Чифую поперхнулся газировкой и поспешил ответить. "Перестань казаться самодовольным, что с тобой не так", - вот что он сказал, прежде чем выпить половину бутылки, которую они должны были разделить на двоих. "Кроме того, это ты предложил, и я не вижу, чтобы ты хоть что-нибудь сделал". Такемичи оперся рукой о подбородок, а локтем уткнулся в бедро. "А что, если я уже знаю?" Чифую приуныл. "Ты сказал, что знаешь только одно". "Я сказал, что мой дед знал только одно, - поправил Такемичи, - а я выяснил другое. Не знаю даже, одинаковые ли они". "Ублюдок". Чифую со злостью съел куриный наггетс, что было довольно забавным дополнением к сказанному. "А ты уверен, что это ничего из того, что я говорил раньше?" "Нет", - ответил Такемичи. "Это не парень в одеяле, продающий пиратские копии видеоигр, и не магазин мороженого, где ты сказал, что видел Иисуса на посыпке, и это не Дракен-кун только потому, что он живет здесь, но я бы очень хотел увидеть его реакцию, если бы он узнал, что ты сказал что-то подобное. Он бы сломал тебе нос, но, держу пари, он бы еще и покраснел". "Почему он покраснеет?" спросил Чифую, выглядя подавленным. Такемичи знал, что он рассчитывал на мороженое, потому что знаете, как странно видеть что-то из другой религии? "Это же Дракен. " "Ты красивый", - сказал Такемичи. "Люди обычно краснеют, когда красивые люди делают им комплименты". "Кого, блядь, ты называешь красивым?" завопил Чифую, покраснев. Он был похож на рассерженного котенка. "Хм..." Такемичи бросил в него жареной картошкой. "Смирись со своей участью красавчика, Чифую. И не пей всю газировку". Чифую открыл рот, потом закрыл, и не мигая смотрел ему в глаза, пока выпивая всю газировку, глоток за глотком. Когда он заканчил, то швырнул бутылку Такемичи в голову, но тот просто увернулся и спросил, зачем он вообще пытается. "Новая идея", - весело сказал Чифую. "Твой дедушка врал тебе, а вся эта хрень, которую ты видел в тот день, была из-за того, что кто-то что-то подлил тебе в напиток". " Скучно", - ответил Такемичи. "Скучный ответ. Если ты сдашься, я получу законное право избить тебя, я твой капитан". "Это я тебя побью, ты, гребаный слабак". "Ты не сможешь. Я твой капитан". "Блядь!" снова завопил Чифую. "Не могу поверить, что я на это подписался!" " Назад дороги нет", - сказал Такемичи. Чифую почти что рычал. "Я собираюсь купить еще газировки", - объявил он, вставая и глядя на Такемичи сквозь челку. "Отдай бутылку. Ты невыносим, но это не заставит меня мусорить". "Хорошо." одобрительно кивнул Такемичи. "Если бы ты намусорил, я, как твой капитан, должен был бы..." Чифую ушел, не дождавшись ответа, а Такемичи так и остался хихикать на пустой парковке, чувствуя тепло до самых кончиков пальцев, несмотря на то, что это была самая холодная неделя в году. Он думал, что Чифую, возможно, один из его самых любимых людей во всем мире. При этой мысли он слегка всхлипнул, но дурацкая улыбка все еще не сошла с лица. Они ведь лучшие друзья, не так ли? Такемичи использовал этот термин редко, но только потому, что никогда не чувствовал в нем особого смысла. Представление о лучшем друге всегда лежало на животе Такемичи, как гладкий камень, нагретый солнцем. Он чувствовал это, но никогда не позволял себе об этом думать; единственным человеком, о котором он когда-либо думал подобным образом, был Аккун, и, возможно, Хина. Но сейчас Такемичи замер. Он вопросительно посмотрел на Чифую, пошевелил пальцами, поднял взгляд к темнеющему над зданиями горизонту и подумал, что это звание подходит Чифую лучше, чем кому бы то ни было. В нем было что-то невыносимо нежное, такое, от чего тринадцатилетний Такемичи просто бы растерялся. Это воплощение того, что ты выбираешь кого-то снова и снова, потому что просто знаешь на каком-то невыразимом уровне, что ваши жизни должны быть переплетены, что связь между вами значима и необходима. Он знал, что они не так давно знакомы. Некоторые люди говорили, что Такемичи легко доверяет - обычно с жалостливым взглядом или холодной улыбкой, - но он не думал, что это действительно так. Довериться кому-то полностью означает гораздо более глубокие намерения, просто потому, что шансы на успех значительно выше. Да ну, подумал он, глядя, как Чифую огибает угол парковки, на его лице победная улыбка, и он протягивает не одну, а две бутылки: дынную содовую (для Такемичи) и лимонную содовую (для самого Чифую). Все, кому я доверяю, хотя бы раз умирали. Он поймал содовую, которую Чифую швырнул ему, прежде чем она попала ему в лицо, и немного вздрогнул от того, насколько она холодная. По крайней мере, это успокоит синяки на его костяшках. "Я думаю, - заявил Чифую, усаживаясь рядом с Такемичи спиной к стене, - что второе чудо Сибуи - это магазины с товарами первой необходимости". Такемити отхлебнул большой глоток своего напитка. "Ты говоришь ерунду". "Нет, я серьезно", - возразил Чифую, а когда он так говорит, то обычно так и есть. "Представь себе: конбини - основа японского общества". "Отличный начальный абзац", - подхватил Такемичи. "Поставил бы тебе десять баллов, если бы это было эссе". "Заткнись, блядь", - без особого энтузиазма ответил Чифую. "В общем. Есть такая штука в архитектуре, которая говорит о пространстве между пространствами, так? Например, пространства, которые строятся для того, чтобы вы куда-то шли, до того, как вы туда попадете. Но круглосуточные магазины - это место, а не промежуточное место, и это просто... Я имею в виду, в моей голове это имело больше смысла". Он стеснительно пожал плечами. "Сибуя - оживленное место, понимаешь? Именно поэтому я его ненавижу, потому что ты никогда ни с кем не разговариваешь, не смотришь никому в глаза, все куда-то идут. Но когда я захожу в подобного рода магазин, это похоже на остановку для отдыха. Маленькие дети, сидящие на тележках, смотрят на тебя. Какая-то старушка просит вас помочь ей донести сумки до кассы. Кто-то не может дотянуться до высокой полки, и ты делаешь это за него. Это... ну, ты понимаешь". Такемичи почувствовал, как на его лице снова появилась та же глупая, задорная улыбка. " Решено", - сказал он. Чифую хмыкнул, а затем посмотрел на него с недоверием. "Подожди, ты что, обманываешь меня?" "Нет", - сказал Такемичи. Он подтянул ноги к груди и вздохнул. "Если бы мне пришлось выбирать работу в розничной торговле, я бы выбрал конбини и продуктовые магазины. Конечно, клиенты будут клиентами, но ты даешь бесплатную конфету ребенку, который дуется в очереди с родителями, или помогаешь иностранцу разобраться с валютой, и все просто... ждут. Люди могут быть очень добрыми, когда хотят этого. Я думаю, это считается чудом". В глазах Чифую появилось что-то, что он не смог прочесть. "Боже, откуда ты вообще взялся", - пробормотал он, но Такемичи решил, что ему не нужен ответ. Однако его несказанно веселило, что Чифую так быстро все понял. Партнеры они или нет, но когда дело доходит до таких безобидных вещей, они почти никогда не сходились во взглядах: их вкусы в кино и видеоиграх совершенно разные, как и предметы, по которым они хорошо успевали в школе, мнения об одежде и общие взгляды на жизнь. Возможно, это было связано с тем, как они воспитывались: один - в пустом доме, другой - с занятыми, но заботливыми родителями, пусть и не всегда счастливыми. Они по-разному хранили свои обиды и по-разному переносили горе. Там, где Такемичи храбрился, Чифую скрывался, пока снова не встанет на ноги. Там, где Чифую пылал праведным гневом, Такэмичи испытывал невыразимую печаль. Другими словами: Чифую любил фильмы ужасов про дома с привидениями, а Такемичи их терпеть не может. Чифую говорил, что ему нравится содержательный аспект. Вот четыре стены, потолок и пол, - объяснял он, бурно жестикулируя руками, как обычно делал, когда увлекался, - и все страшные вещи находятся прямо здесь. Так что за его пределами тебе больше не нужно бояться. Вот что самое ужасное, - возражал Такемичи, думая о коридорах, которые не скрипят, и о жалюзях, которые не закрываются. Ты здесь родился, здесь умрешь и никогда по-настоящему не уедешь, даже если захочешь. Поверь мне, - добавил он, прежде чем Чифую успел сказать что-нибудь еще. Прошли десятилетия. Они старались избегать серьезных тем, по мере возможности. Ссоры утомляли, но это было приятное утомление. Чифую не давал ему расслабиться. Он доел последний картофель фри и вытер жирную руку о штаны. Он будет жить в этом пальто, пока не сойдет снег , поэтому он должен содержать его в чистоте. Сейчас на стоянке было сухо и тихо; растаявшие кучи снега сместились к кустам на заднем дворе, и, кроме странных снежинок, больше ничего не падало. Возможно, Новый год будет бесснежным, если так пойдет и дальше. Чифую, кажется, следил за его взглядом. "Надеюсь, он не прекратится так скоро", - сказал он, прижавшись щекой к ладони. "Половина удовольствия в это время года - это снег. Так атмосферно". Такемичи не согласен, но ладно. "Тебе нравится снег?" Чифую бросил на него хмурый взгляд. "Разве мы не говорили об этом?" "Нет", - ответил Такемичи. "Ты сказал, что Баджи-сан любил его, и что ты ходил с ним гулять, когда шел снег. Ты никогда не говорил, нравится ли он тебе". Чифую откинул голову назад, ударившись о стену. Одинокая снежинка промелькнула в свете уличного фонаря и исчезла в темном небе. "Каждый раз, когда идет снег, я думаю о нем", - ответил он. "Во всем, что он показал или чему научил меня, я вижу его. Как это может мне не нравиться?" Такемичи видел, что ему было больно говорить об этом, и он действительно не хотел ворошить затягивающиеся раны. Но иногда боль - это своего рода исцеление; не всякое хныканье - это плач. Речь идет об уязвимости. (Во сне он извинялся перед всеми, кого встречал. Вместо того чтобы представиться, он извинялся. Он извинялся за то, что не знал, почему он жив. Ему было жаль. Ему было так жаль. На самом низу ступенек он видел Майки, который шел перед ним, не оглядываясь, и он, спотыкаясь, шел следом: Прости меня, Майки-кун. Прости меня. В основном Майки продолжал идти. Но однажды он остановился. Не оглянулся, но остановился. Спросил, знает ли он, за что просит прощения, и знает ли он вообще, каково это все. Я тоже это чувствовал, - ответил Такемичи. Одиночество? спросил Майки. Я позволил всему этому случиться. Чувствуя? Не чувствуя. Это слишком, Такемичи. Как смерть? Может быть. Или смерть на втором месте. На втором месте после чего? Одиночества. В этом сне Майки повернулся, посмотрел на него бездонными глазами и спросил: "Ты действительно понимаешь, как это скучно - ждать, когда появится возможность? Такемичи проснулся и зарыдал). "В следующий раз, - сказал Такемичи, глядя прямо перед собой, - если мне придется вернуться снова, то мы поступим так же, как и в этот раз. Мы будем работать вместе и спасем всех". " Прекрасные слова", - ответил Чифую. "Меньшего от тебя и не ожидал, партнер". Когда Такемичи вернется в будущее, он найдет всех, кого любил, мертвыми, а единственный оставшийся в живых человек будет пытаться убить его и умолять, чтобы его убили в ответ. Он будет похож на человека, которого Такемичи любил яростно, безнадежно, всем сердцем, но холоднее. В Маниле прозвучит выстрел, и он обнимет тело Майки, его руки будут покрыты густой кровью, а от металлического запаха ему станет плохо. Это будет зеркальное отражение его лучшего друга и парня, которого он любил, и когда Такемичи поймет это, сидя в полицейском участке с красными разводами под ногтями, он будет плакать так, словно его сердце вот-вот разорвется. Но пока он будет стоять там, в разрушенной церкви в Маниле, прижимая к себе Майки, он будет думать в бреду, в безумии, может быть, в следующей жизни мы встретим друг друга как в первый раз. Может быть, мы встретимся и поверим во все, кроме зла, на которое мы способны. Если бы невыносимое не было невесомым, он мог бы согнуться под горем того, что еще не изменилось. Но всё осталось по-прежнему, и он снова возьмёт Наото за руку и снова встретит Чифую в парке, как в первый раз. Но пока что на дворе Рождество. Они все еще сидят в том же месте, стукаясь плечами друг о друга, и Такемичи чувствовал, как что-то в его горле хотело вырваться наружу. "Можно я расскажу тебе историю о призраке?" спросил Такемичи. Чифую вздернул бровь. " Она страшная?" - спросил он, на его лице появилась грустная улыбка. "Не очень", - сказал Такемичи. " Просто печальная." Есть дыра. В этой дыре находится все, что могут сделать с друг другом люди. Дыра уходит все ниже и ниже. В ней много комнат, похожих на могилы, и, как могилы, все они связаны между собой. Корни свисают из грязи в виде громоздких люстр. Непонятно, где у дыры начало, а где конец. Люди готовы на все. Они отрубят детям руки. Дети пойдут на все. В яме есть все что угодно.