night at the circus

Удары были болезненными. Ему никогда не нравилось, когда его пинали и бросали, как тряпку; плоть и мышцы жгло, и боль сама по себе никогда не была приятным чувством. Однако он далеко не раз терпел её и очень хорошо научился скрывать её проявления под пеленой маниакального смеха и драматизма. Он всё ещё кричал о том, как это больно, но звучало так, будто крики причиняли ему больше боли, чем ранения. — В самом деле, ребята, ну сколько можно тупить? — осмеивал их Николай, захлёбываясь кашлем. — Я не знал, где Фёдор, клянусь матушкой Россией. Он был привязан к стулу в освещённом лампами подвале — стереотипная пыточная обстановка вызывала желание зевнуть, — пока мучители резали ему ногти, били по лицу и угрожали выколоть глаза, разрезая вокруг них кожу — и всё это после каждого вопроса, который он оставлял без ответа. Пожалуй, выкалывание глаз было чем-то новым, и на это он не мог жаловаться. — Господин, от него не добиться никакой информации, — сказал один из них. Лысеющий дородный старик, который представился кем-то из министерства, но должность не указал из соображений безопасности, терял самообладание. Он судорожно ходил взад и вперёд перед ним, почёсывая свою блестящую голову — мухи соскальзывали с неё, не успевая садиться. Резко подойдя к Николаю, он уставился на него, раздувая ноздрями, как разъярённый бык, и потряс его за плечи. — Почему ты молчишь? — проорал он, скрежеща зубами. Николай коротко хихикнул; в горле пересохло от крика, губы болели от порезов. И он просто сказал правду. — Потому что я не знаю. — Убейте его. Этот парень бесполезен. Несколько винтовок нацелились на Николая, в частности, на его голову, но он лишь оглядывал дула и лица в масках за ними скучающими опухшими глазами — его левый глаз теперь был весь в рубцах. И даже в последние минуты жизни его не покидала лукавая улыбка. Любой мог бы сказать, что это просто маска, но, честно говоря, Николаю было всё равно, что будет дальше. Но не успели они спустить курки, как один из вооружённых людей упал на пол, кровь хлынула из его разодранного горла. За ним ещё один, и ещё, пока почти все семеро не свалились как подкошенные. Трое из оставшихся отбросили винтовки в угол, куда не доставал свет фонаря. — Что ты делаешь?! — прокричал министр Николаю, его голос стал выше от страха. — А у тебя отличная реакция! — рассмеялся тот в ответ. Однако он был удивлён и заинтересован внезапной бойней без убийцы не меньше. — Прекрати это делать! Прекрати! — взмолил министр, и Николаю это показалось забавным. Ещё двое безоружных мужчин упали одновременно, с такими же когтеобразными ранами на горле, как и у остальных. Прежде чем с последним было покончено, министр попытался спастись, взбегая по лестнице. Но только он поднялся на первую ступеньку, тут же свалился на пол лицом вперёд. Крики боли заполнили спёртый воздух. Николай уронил голову на грудь, веки его потяжелели то ли от усталости, то ли от приближающейся смерти; он не знал, что именно пыталось побороть его. Однако он поднял голову, услышав приближающиеся шаги, и удивился, увидев в свете фонаря Фёдора, который тащил министра за воротник рубашки, пока тот беззвучно протестовал. — Федя— — Пожалуйста. Пожалуйста, я прошу тебя. Пощади меня. — шептал министр. — Пожалуйста. Пожалуйста. Фёдор подхватил министра с лёгкостью здорового мужика, для которого таскать корабельные грузы — часть жизни, и повернул его лицом к Николаю, увидевшему состояние министра — сломанный нос, рассечённые губы, синяки под глазами, кровь, стекающая со лба, из носа и рта. — Думаешь, я могу тебя пощадить? После того, что ты сделал с моим другом? — риторически спросил Фёдор, его тон был холоден. Не дав мужчине ответить, он бросил его на землю и уткнул его лицо в грязь твёрдым каблуком сапога. Фёдор развязал верёвки, разрезав их когтями, осторожно, чтобы не повредить запястья Николая, стёртые в кровь после многих часов заключения. Пока он шёл обратно, всё время отводил глаза; смотрел на что угодно, только не на Николая, который стоял перед ним, отряхивая окровавленную одежду от пыли и грязи. — Прости… — пробормотал Фёдор в повисшей безмятежности. — Ах, Федя меня спас! — воскликнул Николай слишком восторженно, слишком пронзительно для ушей Федора — тот вздрогнул — обняв его крепко, тепло — его смертное тепло смешивалось с извечным вампирским холодом. — Прости, что не смог спасти тебя раньше, — прошептал Николай куда-то в волосы Фёдора и обнял его крепче, почувствовав его руки на своей влажной одежде. Николай почувствовал, как Фёдор сжал его в своих объятиях в ответ. От вампира исходило тепло. Идиллию нарушил шорох, и когда Николай открыл глаза, чтобы проверить, в чем дело, он увидел, что министр держит в руках винтовку одного из стрелков, направив дуло дрожащей рукой в спину Фёдора. Звонкий выстрел разорвал тишину прежде, чем кто-либо из них успел среагировать, но Николай сделал то, что должен был сделать. Он развернул Фёдора, прежде чем пуля успела попасть в него, и после выстрела соскользнул с его рук. Он не знал, что произошло дальше, но слышал, как Фёдор звал его по имени, хоть это и звучало бесконечно далеко. Он уже и запутался, который по счёту раз отключается. Точно, это уже второй с прошлой ночи. И, возможно, последний.

***

— Николай? Николай? Никто не смел злить Фёдора, даже во фракции вампиров. Он мог быть мягким, пассивным и вообще больше слушать, нежели участвовать. Но никто не смел его злить. В спящих вулканах магмы накапливается ещё больше. Держа одной рукой умирающего Николая, другой он достал из кармана револьвер, выпустил последнюю пулю в голову министра, застрявшую в полу прямо под ним — голова упала обратно на пол с греющим душу стуком. Фёдор с отвращением отбросил оружие и, подхватив Николая, взбежал по лестнице, вышел из подвала и направился прямо в одну из комнат деревенского дома, где уложил Николая на кровать. Он сидел рядом с ним, закрыв лицо руками, глаза Николая мелко дрожали, а Фёдор пытался найти слова, чтобы объяснить, что он чувствует. Он ждал Николая с тех пор, как этот ублюдок из элиты превратил Фёдора в призрак того, кем он когда-то был — призрак смертного. Николай извинился, что не спас его раньше, и если это был его способ загладить свою вину, принять пулю за него, то Фёдор не мог принять такое извинение. Он уже давно забыл, что его не спасли, ему не нужно было спасение ценой жизни самого Николая. Фёдор держал в руках лицо Николая, губы которого становились все бледнее и бледнее, и ему не нравилось, как оно холодеет, словно ненавистная ему суровая сибирская зима. Но сейчас это было не обстоятельство, а скорее чувство. Суровая сибирская зима где-то глубоко внутри. Он никогда не простит того ублюдка, который превратил его в вампира, но какая-то часть Фёдора эгоистично хотела, чтобы Николай простил его за то, что он собирался сделать. Он не мог вынести, как сильно сжималось его сердце, какой плотный ком встал в горле. Он не мог смириться с потерей того, кого ждал долгие годы. Он впился зубами в шею Николая, и, пока держал его на коленях, постепенно чувствовал, как его холод пустой твари, движимой жаждой крови, просачивается в вены Николая, замораживая его, как самого Фёдора.

***

Николай слишком сильно обрадовался, сильнее, чем ожидал того Фёдор. Стоило признать, что никогда в жизни он так не нервничал, говоря Николаю, что он уже вампир, на что тот ответил ударом кулака по стене — проверка нечеловеческой силы, сказал он, — и бегом вокруг деревенского дома — проверка нечеловеческой скорости, сказал он снова. Николай был слишком счастлив для человека, которому предстояла вечная агония вкупе с дискриминацией общества за пристрастия в еде. На самом деле, они осуществили свой первый план в качестве напарников спустя несколько недель после обращения, а также после тщательной разработки стратегии Фёдора и интенсивных тренировок Николая, который, по своему собственному определению тренировок, проводил их, оттачивая клыки, силу и скорость, пируя кровью детей, женщин и слабых мужчин. Сказать по правде, это просто было оправданием для того, чтобы разгуляться с приобретённой силой. Федор разрешал ему, лишь бы он возвращался домой до рассвета и не попадался, или, что ещё хуже, не приводил за собой хвост. Свой план они воплотили в жизнь ясным погожим воскресеньем. На ослепительно голубом небе висели огромные жемчужно-белые облака, люди прогуливались по магазинам, паркам и церквям. Выглядело ангельски, сам Санкт-Петербург можно было принять за рай. Фёдор, переодевшись, снова зашёл в кабак, где часто видел Пушкина. Он занял привычное место и сделал заказ. Как и ожидалось, Пушкин был там, болтая с другим другом, со скучающим видом слушавшим, как дородный лысый мужчина рассказывает о вампирах и успехе своего бизнеса по их ловле. Когда Пушкин вышел, пьяный и шумный, как обычно, после монотонного монолога о своём деле и сомнительных рассказов о вампирах, служивших лишь поверхностным очарованием в его скучной в остальном личности, Фёдор последовал за ним по знакомому уже запаху. Фёдор держался в паре метров от него, чтобы не вызывать подозрений ни у прохожих, ни у самого Пушкина. Когда лысый недоумок скрылся за углом, за который обычно не сворачивал, он воспринял это как сигнал того, что Николай уже настиг его. Он продолжил путь, пока не добрался до места встречи — тупика после поворота из тёмного переулка между двумя полуразрушенными многоквартирными домами, которые правительство планировало вскоре снести. Ширма из неработающих труб и свисающих водостоков. Фёдор слышал нервный смешок Пушкина, увидевшего его появление. Он встал меж двух переулков, чтобы не напороться на какой-нибудь подозрительный взгляд с улицы, прислушиваясь к суматохе. — Николай?! Ты ещё жив?! Чт- как?! — Те соплячки, которым ты меня продал, не чета Фёдору, Александр! У него сила тысячи спартанцев! — Фёдор?.. Фёдор встретил испуганный взгляд Пушкина за спиной Николая, когда бедняга приблизился к стене, даже понимая, что сейчас он словно мышь, над которой захлопнулась мышеловка. — Что… — Фёдор почувствовал, как пульс Пушкина ускорился, и они с Николаем оба знали, что это до ужаса соблазнительно. — Что вы двое пы-пытаетесь делать?! — слова застревали у него в глотке. — Не бойся, Пушкин! Мы не причиним тебе вреда! — ласково сказал Николай, — Или причиним, но совсем чуть-чуть! Ты же послушный, мм? Ты даже продал информацию министерству. Почему бы тебе и нас не послушаться? Ты же можешь? — Я не хочу иметь с вами никаких дел, чудовища! — Чудовища? — Николай притворно ужаснулся, но театральный жест моментально сменился ухмылкой. — Конечно, мы чудовища. Мы за гранью человеческого понимания. А смертные боятся того, что не понимают. — Николай, тебе стоит сделать всё быстро, иначе мы можем опоздать, — напомнил Фёдор. — Так точно, Федя~ Но позволь мне сначала немного развлечься. После того, через что он заставил нас пройти, убивать его таким скучным способом было бы расточительно. Пушкин нервно засмеялся. — Ты… Ты же шутишь, так ведь, Гоголь? Это… это… это просто твой очередной фокус, да? Да?! — Конечно! Я покажу тебе немного магии! Смотри внимательно~ Пушкин вскрикнул, когда прямо возле его уха пролетел нож, который в считанные секунды метнул Гоголь. Холодок ужаса пробежал по его спине, заставляя задрожать, но деться было некуда; оставалось лишь вжаться в стену. Всё его внимание было сосредоточено на ноже, лежащем рядом, он настороженно следил за ним, будто тот мог ожить и вонзиться прямо в его шею. Пушкин не ожидал, что на него нападут спереди, забыв о том, что Николай уже не смертный, а один из полуночных чудовищ, которых он так боялся. Только вот напали на него не при полной луне, будто одновременно висящей высоко в небе и прямо перед глазами, и без волчьего воя и трепетания крыльев летучих мышей. Забавно, что то, чего ты боишься больше всего на свете, нападает на тебя в те моменты, когда ты меньше всего ожидаешь. Но прежде чем Пушкин успел снова закричать, Николай был уже в опасной близости от его шеи и в долю секунды сорвал кожу с горла Пушкина, оставив плоть с сочащейся кровью болтаться пластом свиной шкуры. Воздух вокруг переулка был застойным и затхлым, даже мог заставить вампиров вспотеть, если бы, конечно, у них были потовые железы, но самое главное, здесь пахло гнилыми фруктами, мочой и свежей кровью, пахло преступлением и наказанием. Николай повернулся к Фёдору; глаз без шрама широко, маниакально распахнулся, сузившийся зрачок плясал и дрожал в бешенстве. Кровь смертного, которая когда-то делала его биологически живым, а теперь поддерживала его жизнь в гастрономическом плане, размазалась по его губам и капала с уголков рта. Фёдор был доволен тем, как это подходило Николаю, настолько, что можно было принять его за вампиророждённого. Он ожидал этого, но реальность была словно мечтой наяву, и это было даже лучше. Николай с восторгом подбежал к нему, широко улыбаясь прямо ему в лицо. — Я хорошо поработал, Федя? Я был крут? Я круто выглядел? Ах, что за отрадное убийство! Я слышал, как голоса в его крови умоляли, какая прекрасная музыка! Самое выразительное, что можно было бы получить от Фёдора, это ухмылка, но в этот раз в его глазах сияли гордость и эфемерная нежность, когда он смотрел на торжество Николая. — Это было великолепно. Лучше, чем я ожидал. На взволнованном лице Николая заиграла застенчивая улыбка, и он спрятал свою бутафорию, почесав затылок. — Не заставляй моё сердце трепетать, Федя! — Пойдём. Тебя ждёт ещё много чего интересного.

***

Позади Николая стройная блондинка с тонкой талией, одетая в блестящий разноцветный купальник, толкает тележку, в которой стоит монументальных размеров ящик, накрытый шелковистой кроваво-красной тканью. Её лицо сильно накрашено, и она приветствует зрителей распутной улыбкой, наклоняясь к тежелке так, чтобы идеально показать все свои изгибы. Николай оборачивается, ловя её протянутую руку. Остановившись, он чмокает тыльную сторону её руки в перчатке. Шоу-вумен застенчиво краснеет, заправляя волосы за ухо, когда он кокетливо подмигивает ей, прежде чем освободить место для шпрехшталмейстера рядом с большим таинственным ящиком. Он стаскивает мантию с ящика, когда Николай восклицает: «Звёзды сегодняшнего шоу уродцев!». Большая клетка является взорам, внутри неё пятеро оборванных тощих людей: двое из них — мужчины за 70, двое — мужчина и женщина за 40, и один пятилетний ребенок, голодный и напуганный. Засов клетки открывают, толпа всё больше распаляется, и одного за другим пленников выводят наружу и заставляют выстроиться в ряд на доске, ведущей к пастям голодных зверей. Восклицания оглашают весь шатёр, звуча всё восторженнее при виде дрожащих и плачущих бедных простолюдинов. — Все, прекрасные дамы и солидные господа, наши драгоценные дети, присоединяйтесь ко мне! — Николай командует публикой и заводит ночную кричалку. — Прямиком к зверю в брюхо! И зрители повторяют за ним, поднимая в воздух кулаки и скандируя строчку— — Прямиком к зверю в брюхо! — …миком к зверю в брюхо! — …к зверю в брюхо! — …к зверю в брюхо! Пятеро мужчин поднимают валун, удерживающий доску, по которой рабы соскальзывают, падая-падая-падая на острые зубы. Крики. Хлопки. Хлопки. Крики. Рабы кричат. Богачи хлопают. Рабы кричат, когда львы разрывают их на куски, разрывают их кожу и кости. Богачи хлопают в ладоши, наблюдая, как брызжет и льётся кровь. Однако Николай относится к этому нейтрально, глядя на кровавый хаос перед собой. Никакого сострадания, никакой радости. Он снова оборачивается, его пальто взлетает и развевается вокруг него, когда он обращается к аудитории, привлекая внимание. — Но подождите! Шоу ещё не закончилось! Темнота резко заполняет шатёр, и Николай снова оказывается в центре внимания. Протянув руку, кончики пальцев которой тянутся к небу, он ласково шепчет: — Да начнётся же настоящее представление. Через мгновение тёмная ночь наполняется воем и шипением вампиров, которые, полные жажды крови, приближаются к цирковому шатру, криками богачей, сейчас, вероятно, жалеющих о своём решении, какофонией хаоса и голода, сплетающейся с мелодией, звучащей в ушах Николая. И в самый разгар бойни шпрехшталмейстер в последний раз безумно хохочет. -- После кровавого побоища наступает тишина. Свет проливается на мертвецов, головы некоторых людей болтаются вдоль заграждений — языки высунуты, горла разорваны — а некоторые безжизненно лежат вдоль трибун, пока вампиры охотятся, не оставляя ни одного человека не высосанным, не оставляя ни одной капли крови не выпитой. Николай делает шаг назад и кланяется: — На этом представление окончено. Пожалуйста, приходите ещё. — Коля… — Фёдор окликает и приветствует Николая с дикой улыбкой, прищурив глаза, когда намеренно наступает на труп шоу-вумен. Николай берёт Фёдора за запястье, тянет его на себя, их тела прижимаются друг к другу. Фёдор остаётся незаинтересованным. — Ой, да ладно тебе, Федя! Я отлично поработал, да? — он широко улыбается Фёдору, прежде чем его выражение лица затапливает беззаботное равнодушие. — Хотя мне твоё одобрение и не нужно, я сам этого захотел. — Она меня не впечатлила, — отмечает Фёдор, его взгляд устремлён на женщину. У Николая расширяются глаза от осознания, губы бледнеют от ужаса. Однако он возвращает своё клоунское хладнокровие весёлой улыбкой. — Это часть шоу, Федя! Не воспринимай это всерьёз, пожалуйста~ — умоляет он. Фёдор сохраняет скучающий вид. — Да ну? — угроза сверкает в его прищуренных глазах. — Я могу оторвать твои губы прямо сейчас, — предупреждает он. Когда Николай двигается ближе, пытаясь спасти то, что осталось от его извинений, Фёдор останавливает его, приложив палец в перчатке к его губам. Николай смотрит, как Фёдор подносит тот же палец к своему рту, стягивает перчатку зубами и прикусывает кожу пальца, пуская кровь. Стекающую, Фёдор подносит её к губам Николая и смазывает ею его испачканные губы, освящает их, прежде чем приступить к поцелую — кроваво-страстному, со вкусом крови, греха и спасения.