like fathers, like daughters

      Третье воскресенье июня — это день отца. Олег и Сережа этого не знали, потому что, во-первых, отцов у них уже достаточно давно не было, а во-вторых сами отцами они были только второй год, и никто не мог им рассказать, что именно идет в подарок с данной должностью. Пока Варя, лежа на Сереже в полотенце на пляже летом, не спросила:        — Пап, а какой твой любимый цвет?        — Фиолетовый. А что?        — Нам с Никой нужно для открытки на день отца. А у папы Олега?        — День отца? — удивился Разумовский. — Э-э-э, вроде как зеленый, но, вообще, он очень любит черный. Сложно сказать.        — Спасибо, — хихикнула дочка и смачно шлепнула ладошкой ему по лбу. Красноречиво.       Сережа был весьма озадачен, но виду в тот момент не подал. Он только перед сном, лежа в своем пуховом одеяле, замотанный по самую шею, рассказал Олегу о том, что, оказывается, день отца — это очень важный праздник, когда можно подарить папам много-много всего. Ника любила вырезать из бумаги, Варя — клеить стразы, и теперь Волковым-Разумовским было очень интересно, что же получится, когда дети совместят свои таланты.        — Уф, день отца, — тяжко вздохнул Олег.        — Тебе не нравится идея?        — Нет, идея супер. Просто… Ну.       Сережа понимал, что это веское: «Ну», — у Олега обозначало. Это было про папу самого Волка, подарившего кулон Волчонку. Отец Олега — единственная тема, над которой Сережа никогда не позволял себе шутить, потому что это было как-то чересчур болезненно. Теперь Олег сам стал папой, и некоторые моменты отцовства давались ему тяжело, потому что растрогать его было делом двух минут из-за собственной привязанности к отцовской фигуре.        — Я понял, — Сережа придвинулся к нему под бок и положил ладонь на щеку, мягко поглаживая. — Хей, девочки точно что-то классное придумают. И если из-за этого ты ударишься в сентиментальность и начнешь плакать, то я могу поплакать за компанию.       Олег вздохнул еще более тяжко, чем прежде, но прикрыл глаза и позволил себя приласкать. Каждый их вечер после того, как они забрали обеих дочек домой, проходил примерно одинаково: они с боем укладывали их спать, читали сказки на ночь, включали ночники, потом брели в душ и ложились вместе в кровать, разговаривая подолгу о том-сем, пока не засыпали. Обычно Сережа говорил: «Мне так нравится говорить, но я сейчас вырублюсь…» — и Олег тихонько смеялся, поворачивался на бок и, накинув-таки на Сережу свою часть одеяла, впускал его в свои объятия, чтобы провалиться в сон через секунду.       Забрать дочек из детского сада, потом — отвести на кружки, потом — покормить и искупать, уложить спать, и даже ночью нянчить их периодически, если они не хотят спать у себя в комнатах. Олег и Сережа старались-старались-старались, но все еще были _те самые_ моменты, которые никогда и нигде в книжках про родительство не описываются.        — Я не хочу есть со всеми, — насупилась однажды Ника. Сережа прекратил жевать фрикадельку и с удивлением устремил взгляд на дочку. Варя, сидящая рядом, тут же выпалила:        — Нужно кушать со всеми. Потому что мы семья.        — Но я не хочу кушать со всеми!        — Вероника, доешь, пожалуйста, а потом мы поговорим об этом, — сказал Олег. Сереже этот тон совсем не понравился, но разбираться с мужем перед детьми было бы сейчас еще хуже.        — Я не хочу говорить об этом. Я не буду есть!       Вся атмосфера за этим ужином ему уже очень не нравилась, и Олег не помогал.        — Ника, пожалуйста, перестань капризничать.        — Я не капризничаю! — с громким звоном вилка упала рядом с тарелкой, а Ника сложила руки на груди. — Я. Не хочу. Есть. Здесь!        — Никуся, может, ты не будешь кушать и пойдешь к себе в комнату? — попытался успокоить её Сережа, но наткнулся на злой взгляд двух маленьких бусинок.        — Нет! Я хочу есть… На полу…        — Ника, ты либо ешь за столом, либо не ешь, — нахмурился Олег, и Варя рядом с ним тоже тихо заворчала на сестру. Яблоко от яблоньки.       Ника толкнула упавшую вилку в стакан с водой, а тот, естественно, опрокинулся; вся вода потекла на небольшие коврики; Олег, кажется, захотел вскочить с места и сказать что-то довольно строгое, но его опередила Варя, прикрикнувшая, что так нельзя себя вести; Ника очень сильно расстроилась, засмущалась и, утирая нос рукавом, вскочила с места и убежала. Сережа посреди всего этого хаоса чувствовал себя неуютно настолько, насколько мог чувствовать себя родитель, чьи дети только что накричали друг на друга.       Когда он пришел к Нике в комнату, он ощущал себя еще хуже. Ему казалось, что он должен был еще за столом встать на ее сторону, но время было не вернуть назад.        — Никки, эй? — он присел перед палаткой в её комнате. Слышно было, как Ника всхлипывала. — Выйдешь ко мне?        — Нет.        — Мы можем немножко поговорить, а потом я уйду.        — Уйди, — обиженное.       Сережа хотел было сказать что-то еще, но очень грустное и уверенное детское «уйди» его оттолкнуло. Если его попросили уйти, значит, он уйдет. На кухне Олег убирал посуду, вытирал воду со стола, и, кажется, был особенно тихим; Варя играла в гостиной. Сережа почти прокрался к мужу, облокотился на столешницу рядом с раковиной. Они молчали, и молчание это было давяще-печальным.        — Я на неё сильно накричал? — расстроенно спросил вдруг Волков.        — Олег, — Сережа тут же прильнул к нему, пытаясь то ли заранее успокоить, то ли просто поддержать. — Да. Накричал. Она очень расстроилась.        — Блин.        — Очень блин.        — Блин, — повторил Олег, выключил воду и агрессивно снял резиновые перчатки, кинув их куда-то в раковину. — Я… злой отец.        — Так, ты переиграл, — перебил его Сережа резко. — Ты раздраженный и уставший отец. Что чуточку лучше. Но тебе надо будет извиниться перед Никой.        — Мы вообще можем позволить ей есть на полу? — нахмурился Олег. — Я в этом не уверен.        — Надо спросить её, почему она так хочет. Может, мы тоже поедим на полу?       Олег скептически приподнял одну бровь, вздохнул и примирительно кивнул, чем обычно и решались почти все разговоры о воспитании с ним. Сережа преисполнился гордостью хотя бы за то, что у него получилось поговорить с мужем. Уже через полчаса Олег сидел рядом с детской палаткой и очень мягко извинялся перед Никой. Разум видел, как он нервно теребил край своей большой футболки, как глаза бегали туда-сюда, и слова Олег явно подбирал с трудом.        — Прости меня. Я точно не хотел, чтобы все… Так случилось. Просто я хотел бы, чтобы ты кушала со всеми, ведь это время всей семьи, и нам с Сережей важно, чтобы мы чувствовали себя семьей.        — Ты наша семья, Ника, — мягко добавил Сережа.        — Но если я хочу… кушать на полу, — тихонько спросила Ника. — Разве я не могу?..        — Можешь. Давай попробуем поесть на полу в следующий раз, что скажешь?        — Мгм, — согласилась Ника. Зашуршала молния палатки, наружу показалась всклокоченная девочка, шмыгающая носиком. — Мир?        — Мир, — улыбнулся Олег.       На следующий ужин они собрались в гостиной. Расставленные на нескольких подносах макароны, креветки, тертый сыр и овощи складывались вместе в чудесный вкусный ужин в виде пасты. Олег был рад, Сережа — невероятно горд собой, Ника — довольна, но вот Варя не могла управиться с тем, чтобы держать горячую тарелку на коленях, одновременно пытаться отпить водички и не опрокинуть еду на пол. Сережа помогал ей, как мог, и ему казалось, что все шло по плану. Дети выглядели спокойными, и в голову не приходило, будто все могло кончиться плохо.        — Я хочу сесть за стол, — расстроенно сказала Варя, уронив-таки вилку. Сережа посмотрел на мужа, тот замер, ничего не говоря.       Гостиная погрузилась в тишину, даже приборы не звякали о тарелки.        — Варечка, я могу принести тебе маленький столик.        — У меня болит спина… — хныкнула девочка и посмотрела на папу. Глаза её наполнились слезами, и очередной всхлип вырвался из груди. — Мне не нравится.       Она поставила тарелку, вздохнула и побрела в свою комнату. Сережа с тоской посмотрел на почти что полную тарелку любимой Вариной пасты, на расстроившуюся следом Нику и встревоженного Олега, который не понимал, как реагировать на очередной детский кризис.        — Я сейчас вернусь, — уверенно пообещал Сережа, встал и ушел.       Послышался скрип двери, щелчок замка. Ника, растерявшаяся от того, что сестра так легко расстроилась из-за каких-то мелочей, сама поставила мисочку с ужином на пол, печально сведя бровки. Олег потрепал её по плечу.        — Почему она так? — спросила Ника, повернувшись к нему. Олег по сравнению с ней был огромным, и все же сейчас казался намного слабее. Маленькое существо, чуть не плача, трепало пальчиками краешек его шорт. — Я плохая сестра?..        — Ты хорошая сестра. Иногда такие вещи просто случаются… Мы все разные, и мы пока просто не можем найти компромисс. Это правда тяжело, но мы его обязательно найдем рано или поздно.       Ника закивала, но видно было, что внутри у нее все еще бушевало беспокойство. Наверное, она понимала, что сестре сейчас тяжело, и ей хотелось самой утешить её, чтобы не чувствовать себя так виновато. Олег не смог впихнуть в себя еще одну порцию макарон, глядя на собственную дочь, раздираемую одной из первых в жизни моральной дилеммой.        — Ты сможешь поговорить с Варей об этом, — добавил он. — Это будет здорово, но ей нужно немного успокоиться.        — Она же поест за столом, да? Чтобы у нее не болела спина.        — Конечно.        — Тогда хорошо.

***

       — Мы так устали в тот день, — вздохнул Олег, отпив еще немного кофе. — Мы понимали, что дети это сложно, мы были готовы ко всему такому. Но когда оно пришло, оказалось, что мы не знаем, что делать. Мы перечитали половину домашней библиотеки.        — И ничего?        — Стало только хуже.       Волков посмотрел на Свету. Та сидела, абсолютно спокойная и непоколебимая — Олегу казалось, что тот был точно таким же до появления в его жизни дочерей. На коленках у Светы сидел её маленький сын и раздербанивал одуванчик, заляпывая белым соком свою одежду.        — Оно всегда так, — пожала плечами девушка, подавая ребенку новый, целый одуванчик. — Это нормально. Мы иногда забываем, что наши дети ни черта не знают о жизни и играют по правилам, созданным вне взрослой реальности. Не на каждую болячку можно наклеить пластырь.        — Иногда мне кажется, что мы так себе родители.        — Олег, вы уже откладываете на их образование, поддерживаете их, не игнорируете, ходите к психологу, ты шутишь? Да если бы у нас с тобой были такие родители, цены бы нам не было.        — Тебе легко говорить, — улыбнулся Олег. — У тебя уже трое, ты все знаешь.        — Я знаю достаточно, чтобы сказать, что у тебя с двумя мелкими дочками все получается отлично. Ты классный отец, просто позволь себе расслабиться и плыть по течению, ладно? Раз уж ты мне доверяешь. Сереже лучше сказать то же самое.       Они перевели взгляд на Сережу, который прямо сейчас раскручивал детей, зажав по дочке под каждой рукой. Олег почему-то был уверен, что рано или поздно тот таким образом надорвет себе спину, но пока у него получалось довольно хорошо… И Волков заулыбался, глядя на громко смеющегося мужа, помолодевшего на парочку лет прямо на глазах.        — Спасибо, — честно сказал Олег. — Мне правда важно это слышать.        — Вы же наладите всю эту рутину с едой, верно?        — Абсолютно точно, — расслабился вдруг Волков. — Еще немного времени — и они будут обедать вместе. Я почему-то в этом уверен.