a person needs a person

      Опираясь одной рукой на стену, разрисованную граффити разной степени адекватности, а второй хватаясь за черепную коробку, трещащую по швам, математик двинулся в неизвестном направлении, прихрамывая на левую ногу и постепенно анализируя, кто он, где он и что с ним происходило пару минут назад. Если он вновь не хотел попасть под влияние деструктивных мыслей, то нужно как можно скорее уйти в знакомое место.       Грязный снег характерно хрустел под ногами, в то время как математик хрустел замёрзшими и слегка покрасневшими пальцами, шипя от небольшого жжения в костяшках. Снежинки не спеша покрывали тёмные, чуть красноватые волосы — тусклые пятна бордового были не особо заметны. По крайней мере, Сяо хотел так думать.       Внезапно стало холодно. Слишком холодно. Он застегнул пуховик, однако спасти лицо от жгучего мороза было практически невозможно. Тем не менее, в какие-либо здания заходить не хотелось, да и некуда было. Кажется, он ушёл довольно далеко от центра, что уж точно не являлось хорошим решением. Но если бы он развернулся сейчас, то пошёл бы обратно к тому месту. От одной мысли об этом ноги подкашивались, а мозг заставлял идти дальше.       Большинство забегаловок здесь были закрыты, а круглосуточные магазины, которые работали бы, наверное, даже если бы случился апокалипсис, не внушали доверия. Сейчас он уж точно не хотел видеть разочарованные жизнью лица продавцов, которые, вместо того, чтобы идти отмечать праздник, сидят за кассой, прекрасно зная, что никому не сдался этот магазинчик, выживающий разве что за счёт постоянников, которым в более далёкий супермаркет тащиться тупо лень.       Понемногу боль начинала уходить на второй план, заменяясь туманом в измученном сознании и жгучим чувством непонимания себя и происходящего. Походка уже не казалась такой шаткой, как пару минут назад, хотя Сяо всё ещё не уверен в том, сколько времени успело пройти с момента разговора с той женщиной, которую он когда-то осмеливался называть матерью.       Пустой взгляд в пол, который он часто замечал у Кадзухи и который постоянно вызывал к нему недоверие, теперь стал его временным атрибутом. Со стороны могло показаться, что у Сяо только что кто-то умер прямо во время пьянки, поэтому теперь он разочарован в празднике, людях и всей жизни в целом. Наверное, так и думали время от времени оборачивающиеся на него прохожие, которые по какой-то причине не рвались в центр для просмотра завораживающих фейерверков, а, как он до всего случившегося, направлялись домой или туда, где они могли бы переночевать. Возможно, они устали от внешнего шума и удалились с праздника гораздо раньше, чем предполагали, или…       Нет. Его это не волновало. Просто нужно отвлечься от всего этого дерьма, что волной накатилось и чуть не утопило, перекрыв кислород телу и здравому рассудку. Иначе он проведёт эти несколько дней отдыха в честь новогодних праздников у психиатра.       Мысль, что он опять пытался игнорировать своё состояние, заставила помрачнеть. Как бы то ни было, её Сяо тоже проигнорировал.       Телефон, как назло, тупил и не мог выдать его точно местоположение на карте, отчего информация о дислокации ограничивалась затёртыми табличками с названием улицы на однотипных зданиях. Сейчас его больше беспокоила возможность попасть в логово к какому-нибудь маньяку, чем то, что сегодня он мог в принципе не добраться до дома.       Не важно, куда идти. Главное, что подальше от того места, где его накрыло впервые за долгие годы. Такое случалось редко. Крайне редко. Но это случилось именно сегодня. Опять. Сяо молился всем известным богам, чтобы этого больше не происходило. Только вот он атеист, и, видимо, эти молитвы не были услышаны, даже если бы так называемый Бог существовал.       Пребывая в некой апатии, если можно так выразиться о желании выйти на середину дороги, пытаясь угадать в какой момент его собьют, Сяо забрёл в странный пустырь, где ступала нога, разве что, ходячего трупа. Оглянувшись вокруг, он не увидел ни автобусных остановок, ни хоть одной нормальной постройки, кроме убитых бараков, отдалённо напоминающих человеческие дома, и высокого ограждения из железных прутьев с причудливыми узорами по другую сторону еле различимой улицы. Скрывало ли оно за собой федеральный объект высшей секретности или колонию строго режима — неизвестно. Ни один уличный фонарь, коих можно было разглядеть около двух от силы (и то перекошённых), не мог об это рассказать: не работал.       Пройдя вдоль ограды, Сяо наткнулся на вход в, как оказалось, заброшенный парк. Один раз он даже видел интернет-легенду про это место в таких же трущобах соцсетей, но даже не мог предполагать, что оно существовало в реальности. Разрушенный вход встретил его покосившейся, зловещей и на половину стёртой надписью «П——к Своб—д—», что он смог истолковать, как «Парк свободы». Усмехнулся — довольно иронично, что парк «свободы» находился за решёткой.       «Кто вообще делает такие жуткие парки в наше время?»       Он уже хотел было развернуться и пойти подальше от этого не самого приятного места, как вдруг услышал шорох где-то позади, прямо за этим чёртовым забором, проклятым уже дважды.       «Три часа ночи, а я ещё в подвал не спускался…» — нервно усмехнулся Сяо, вспоминая все действия героев из когда-либо просмотренных фильмов ужасов.       Ему крайне не хотелось бы окончить свою жизнь судьбой тех бедняг из дешёвых хорроров, даже если предположить, что он — главный герой, который чудом переживёт столкновение с мистикой и серийным убийцей. Только вот, любопытство всё-таки взяло вверх над здравым рассудком, заставив оглянуться в надежде убедить взбудораженное воображение, что это — всего лишь какой-нибудь заблудившийся прохожий или немного поехавший охотник за приведениями       Обернувшись, Сяо кое-как сдержал раздражённое «да вы издеваетесь?», увидев знакомый и явно не заблудившийся силуэт в ужасно раздражающих своим миганием белых накладных наушниках. Пепельные волосы будто светились в темноте, а светло-красная прядка бросалась в глаза ещё резче. Что такой, как он, вообще забыл в подобном месте, где обычно тусовались только отбитые на голову подростки да не очень приятные глазу люди?       Спустя мгновение, силуэт скрылся за разросшимися деревьями и растворился во мгле ночи. Недолго думая, Сяо последовал за ним, ведь если он уйдёт сейчас, то вопросы не будут давать ему покоя ещё как пару месяцев. А спросить ведь не сможет — не царское это дело.       Их шаги исчезали в давящей тишине. Руки немного подрагивали и сжимались в кулаки не столько от холода, сколько от жуткости самого места. Не слышно ни шума ветра, ни пения полуночных птиц, ни даже шуршания снега под ногами, которое то ли раздражало, то ли успокаивало по дороге сюда. Казалось, будто это место поглощало всё сюда попадающее, отрезая решивших побывать здесь путников от остального мира.       Деревья, готовые тут же свалиться без причин, казались мрачными, как и вся сегодняшняя ночь. Математик только и мог, что аккуратно идти за Каэдэхарой по протоптанной тропинке, пока торчащие отовсюду ветки так и норовились выколоть ему глаза и оставить ещё пару жгучих царапин на лице.       Развалины когда-то стоявших здесь памятников не давали отвести взгляд, словно подчиняя сознание и приказывая смотреть, не отрываясь. У некоторых отсутствовали части рук, у каких-то даже голова, которую можно обнаружить чуть поодаль на скамейке или у собственных ног. У каких-то вместо глаз — чёрные скважины, а у других насквозь пробита грудь. Через одни уже проросли деревья, став с потрескавшимся камнем одним целым, а в других неизвестные птицы сплели огромные, возможно, брошенные гнёзда. Были и неплохо сохранившиеся, которые обходились только трещинами и проростами мха — на них повлияло только время, не щадящие никого. Что примечательно, ни одна из статуй не разрисована вандалами или не снесена правительством.       Лишь отходя на приличное расстояние, у Сяо получалось отводить взгляд. Казалось, эти памятники каким-то образом крали частичку тебя, оставляя с непонятным чувством пустоты.       Выходя на небольшие площадки с потрескавшейся плиткой за Кадзухой, который будто проводил экскурсию по этому загадочному месту, технарь заметил уже порядком сгнившие лавки, готовые обрушиться от малейшего прикосновения, но они не вызывали необъяснимую тревогу; что действительно напрягало, так это давно не работающие фонтаны, не способствующие появлению умиротворённой атмосферы в месте, где природа стала править над человеком.       Всё было покрыто снегом, отчего сквер выглядел особенно жутко, хотя если добавить сюда немного света или включить, например, фонари, которые тоже уже обросли лианами, то возможно это место приобрело бы особую атмосферу. Говоря о фонарях, Сяо не заметил бы эти сливавшиеся со стволами деревьев светильники, если бы один из них не свалился на пути, и не пришлось бы его обходить.       Около десяти минут скитания по этому месту прошло прежде, чем глаза Сяо успели окончательно привыкнуть к темноте. Осмотревшись, он осознал, что окончательно перестал понимать, где находится ещё десять минут назад. В связи с этим, решил более подробно разглядеть впереди идущего.       Первое, что бросилось в глаза, так это то, что Кадзуха одет не очень-то тепло, что нехарактерно для такого мерзлявого создания, как он. «Может, действительно не так уж и холодно?» — пробормотал Сяо, сжимая онемевшие пальцы в карманах любимой и единственной куртки.       Сам же Каэдэхара вёл себя как-то… неестественно. Математик часто обращал внимание на странности у любителя поболтать по поводу и без, но обычно он мог найти логическое объяснение его поступкам, чувствам или, хотя бы, словам. Но сейчас окончательно стёрлась тонкая грань между адекватностью и полным хаосом.       Наконец привыкнув к давящей атмосфере, тишине и мрачным видам вокруг, Сяо смог расслышать еле заметные мелодии, играющие у его временного проводника. Прислушавшись к тишине и затаив дыхание, Сяо смог распознать не только мотив играющих у литератора песен, но и некоторые слова, порой даже целые фразы, преимущественно на иностранных языках.       Математик очень надеялся, что во время секундной тишины меж треками Кадзуха не заметит его. Он бы начал задавать вопросы, на которые преподаватель не смог бы внятно ответить, не говоря уже о поиске оправданий перед закатными стёклышками, полных недоверия и пустоты.       Поначалу играли спокойные мелодии. Они больше подходили для сна или фона во время отдыха, поэтому математик не обратил на них внимания, продолжая разглядывать Кадзуху, мирно идущего в неизвестном направлении размеренными и практически неслышными шагами, время от времени сворачивая то на основные пути, то на протоптанные тропинки. Литератор шёл, чуть опустив голову и спрятав ладони в карманы пальто, при этом с каждым шагом всё сильнее кутаясь в белый шарф. Он был расслаблен и спокоен, будто все мучающие вопросы бытия разрешились, и теперь он может, наконец, спокойно отойти в мир иной. Математик сам не заметил, как неосознанно расслабился и выровнял сбивчивое дыхание, словно одного того факта, что он смотрел на безмятежного Каэдэхару, было достаточно, чтобы поддаться ветру в голове.       Когда заиграла завораживающая мелодия, в которой, скорее всего, пелось о трепетной любви, и которая как бы захлёстывала с головой без ведома попавшего под её очарование человека, Сяо прикрыл глаза, поёжился, немного уйдя в себя и доверившись то ли инстинктам, то ли веря, что Кадзуха доведёт его до выхода, хотя о том, как это выход выглядел, он не имел ни малейшего понятия. Редкие слова были настолько тихими и не нарушали мирную идиллию, что Сяо не пытался их услышать, а спокойный мотив, словно у колыбельной, усыплял, позволяя провалиться в мир собственной утопии. Математик попал то ли под влияние композиции, то ли под обаяние Кадзухи — такого безмятежного и невозмутимого, совсем не похожего на того активного, надоедающего и не умолкающего ни на секунду человека.       Однако мгновения тишины выдернули его из этого распущенного состояния. Сознание моментально напомнило о событиях сегодняшнего вечера, вернув с небес на землю и заставив нервничать. От звука сломанной ветки под ногами Кадзухи, Сяо резко вздрогнул, вспомнив, что он здесь не один и нужно идти аккуратнее, если он, конечно, не хотел быть пойманным на слежке и преследовании.       Украдкой глянул на своего «экскурсовода», и лицо исказилось в недоумении. Литератор вдруг сошёл с середины дороги, раскинув руки в стороны и вскочив на невысокий бордюр, пытаясь балансировать. Это было довольно сложно как минимум, потому что то, что осталось от него, нельзя было назвать бордюром, на котором можно балансировать. Математик также отошёл вбок, но все мысли сейчас были сконцентрированы на резкой смене настроения, чем на попытках оставаться незамеченным.       Из наушников уже, как из колонок, вопила какая-то чересчур жизнерадостная песня на английском, в котором математик и так не был силён, а воспринимать на слух для него вообще что-то сверхъестественное. Но пусть он и не знал точного перевода, темп, слова, мотив — всё казалось таким светлым и оптимистичным, словно сейчас запоют животные из Диснея и средь ночи засветиться яркое солнышко. Сяо всё ещё не мог отойти от спокойной обстановки, не понимая, в какой момент равнодушная атмосфера сменилась на что-то задорное и энергичное. Он иногда за мыслями литератора не поспевал, а теперь этот ещё и перестраивался под первую попавшуюся мелодию?       «Ведёт себя как ребёнок…»       Чужое поведение уже переходило все границы: небольшие скачки в виде походки, руки то за спиной, то активно жестикулировали, как бы обыгрывая слова в незримом диалоге с публикой, голова покачивалась в такт музыке, пока сам Кадзуха неумело напевал какие-то слова, явно отличающиеся от оригинала… Боже, Сяо молился, чтобы он не начал кружиться, как грёбанная балерина, ведь при таком раскладе уйти незамеченным было бы уже невозможно.       Но не успел математик привыкнуть к новой реальности, как внезапно перехватило дыхание, в груди всё сжалось, а по телу пробежали мурашки, залезая под кожу и пробираясь в душу, разъедая изнутри то, что от неё осталось.       Наступила тишина, гласящая о внезапном конце очередной композиции. Всё вмиг замерло. Зловещая атмосфера поглотила с ног до головы, путая мысли, заставляя сомневаться в реальности происходящего; заставляя сомневаться в своей адекватности. Словно затишье перед бурей.       Заиграл следующий трек. Хмурое, грубое и до дрожи холодное начало уже не знаменовало ничего хорошего. Шок незримой волной захлестнул с головой нисколько от ещё одной резкой смены обстановки, сколько от очередной смены поведения литератора, всего пару секунд назад задорно скачущего по выступающим из асфальта камешкам.       Кадзуха опроверг все ожидания, перешёл все рамки, убил всевозможное доверие к себе и своим чувствам. Нет, он не поддержал позитивный настрой ещё хотя бы пару секунд, не остановился, чтобы с грустным вздохом переключить на следующую песню, не остался просто равнодушным и не вернулся к прежнему спокойному состоянию. Он не проявил ни грусти из-за окончания весёлой мелодии, ни радости, что смог повеселиться и погрузиться в мир светлых фантазий, ни даже умиротворения, что смог выпустить своего внутреннего ребёнка.       Ничего.       Только лишь склонил голову, сунул руки в карманы и вновь сошёл на середину дороги, меря полуразрушенный асфальт идеально ровными, отточенными до идеала шагами. Он будто шёл на верную смерть, но пугало вовсе не это, а то, что ему на это было всё равно. Абсолютно плевать. Никаких отличительных черт, будто он пустой — не живой; будто кукла без эмоций, ожидающая дальнейших бессмысленных действий; марионетка, не имеющая права на собственные чувства.       Создавалось впечатление, что Кадзуха в мгновение ока впитал в себя всю вселенскую усталость; как будто его переключили одним простым нажатием невидимой кнопки; как будто у этого адекватного с виду человека биполярное расстройство, и на глазах Сяо только что произошло его обострение.       Словами не передать этот ступор перед скачками от позитивного настроя свернуть горы и жутким желанием тихо умереть в этом богом забытом месте.       Математик не мог распознать слова бубнящего что-то себе под нос певца, но он слышал, как жестокие, безжизненные фразы слетали с мягких, вечно искусанных губ литератора, растворяясь в оглушающей тишине хриплым шёпотом. Сяо всем своим нутром ощущал, как эти слова въедались в его мозг, как они отравляли его разум, как они поглощали его сущность. Он чувствовал, как Кадзуха сходил с ума. Стало жутко. Настолько же жутко, как от воспоминаний о тех днях.       Сяо неосознанно шёл за Каэдэхарой, повторяя его походку, сливаясь с его темпом шагов, но постоянно выбиваясь из ритма, что казалось непоправимой, почти смертельной ошибкой. Хотелось кричать от непонимания, но невозможно было выдавить ни слова, ни звука, ни даже простого вздоха.       Совсем ничего.       Ком в горле лишил возможности внятно говорить. Хотелось подойти, остановить, снять эти проклятые наушники и задать тысячу вопросов, которые ужасно волновали его и не давали покоя ни на секунду; хотелось развернуться и уйти, сбежать и больше не возвращаться, но он не мог лишь идти и молиться, чтобы всё это поскорее закончилось.       Сяо закусил губу до жгучей боли и слабого металлического привкуса во рту, пытаясь противиться давящей атмосфере, что окутывала тугой петлёй вокруг шеи и намеревалась перекрыть доступ к кислороду, которым Кадзуха, кажется, не дышал. В голове гудело миллион вопросов, но самый заставлял усомниться в реальности происходящего:       «Как вообще возможно так быстро перескочить с жизнерадостного ребёнка до человека, больного глубокой депрессией и посттравматическим расстройством?»       Всё это походило на грёбанный спектакль, где Кадзуха — очень хороший актёр, а Сяо — слишком впечатлительный зритель. Хотелось, чтобы это оказалось всего лишь неудачным розыгрышем, но литератор не мог знать, что математик следовал за ним.       Он чувствовал его мысли, чувствовал, как они въедались в его голову чёрным пятном, образуя пустоту, которая жадно поглощала всё вокруг. Каэдэхара будто задыхался от воздуха, умирал от жгучей боли в груди, пытался умолять о помощи, но был не в силах сказать ни слова.       Сяо ненавидел, когда это чувство обволакивало и сдавливало, заставляя лихорадочно бегать глазами в поисках неизвестного выхода и паниковать, словно ты человек с клаустрофобией, застрявший в узком проходе меж скал. Это не наигранные эмоции. Нет. Сяо знал, что такое наигранность. Он слишком хорошо отличал ложь от правды. Сейчас это точно не лицемерие. И это пугало. Но ещё больше пугало внешнее равнодушие впереди идущего, словно для него происходящее — норма, обыденность, повседневная рутина.       Подняв глаза в попытках вновь оглядеться, математик с тревогой осознал, что не знал, куда бежать, чтобы вырваться из клетки, куда его пыталось поместить собственное сознание. Вокруг голые деревья, ни одной протоптанной тропинки, повсюду огромные, безумно глубокие сугробы, в которых потонуть казалось легче, чем сойти с ума. Куда этот идиот его завёл? Но переведя взгляд вперёд Сяо окончательно потерял голову.       Перед глазами возвышалось невообразимой красоты дерево, напоминающее смесь старого дуба и молодого клёна, расположенное в центре небольшой опушки, как бы главенствуя над остальными деревьями вокруг. Вся поляна была усыпана кроваво-красными маками, цвет которых до жути сильно напоминал алые глаза Каэдэхары. Лунный свет придавал этому месту загадочности, отталкивая своей неизвестностью, и притягивая своей очаровательностью.       Посмотрев наверх, машинально повторив движения Кадзухи, математик увидел чистый небосвод, усеянный миллионами ярких огоньков. Душный воздух, преследующий его на протяжении всего пути сюда, сменился на свежий, давая наконец вдохнуть полной грудью. Холод же здесь ощущался особенно грубо, а поднимающийся время от времени ветер заставлял ёжиться в попытках согреться.       Но сейчас всё это было не так важно.       Сяо всё не мог отойти от эмоциональных качелей. Вопросы никуда не делись. Ужасное чувство непонимания и жгучего недоверия к Каэдэхаре нарастало с каждой секундной, становясь ещё одной причиной уйти отсюда как можно скорее.       После окончания трека Кадзуха остановился, а Сяо встал в полутора метрах позади него, не сводя глаз с чужого силуэта и готовясь к любому исходу. Литератор не спеша выключил наушники и спустил их на плечи, после чего сунул руки обратно в карманы и замер, не двигаясь, всё так же подняв голову к ночному небосводу. Математик затаил дыхание в наступившей тишине. На мгновение показалось, что весь мир вновь замер, оставив их двоих наедине со своими мыслями.       Этот человек… странный. Слишком много отличий от въевшегося в голову весёлого и вечно оживлённого образа. Он… Кто он? Нет, Сяо знает оптимистичного учителя литературы, любящего всеобщее внимание и светские беседы, но… Именно он не знаком ему. Пусть во внешности ничего не поменялось, но поведение, движения, эмоции, да даже голос. Всё это другое — такое непонятное, неизвестное и до жути пугающее. Обычно все обходят стороной людей, действия которых не понятны. Людей, чьё поведение чересчур отличается от остальных. Людей, пугающих своей непредсказуемостью и неизвестностью.       Да, неизвестность пугает. Но вместе с тем притягивает, манит к себе, создавая иллюзию, что ответы есть; что их возможно найти, если правда искать.       «Кто этот человек?»       Тишина не напрягала так сильно, как обладатель глаз цвета алого заката, который часто открывался с вида вечно оживлённой набережной. Мутная вода там всегда представляла опасность, ведь неизвестно, в какой момент дно может уйти из-под ног. Но сейчас настоящей опасностью казался именно он.       Нет, у Кадзухи не было с собой холодного оружия, и он не пытался в бешенстве наброситься, чтобы перегрызть математику глотку. Но его странные действия просто не вписывались в его картину мира. Сяо хотел развернуться и уйти, сбежать, а позже избегать, пока литератор его не забудет; пока он его не забудет. Однако его всё ещё держал вопрос, на который ему жизненно необходимо получить ответ.       «Казуха, кто ты, чёрт возьми?»       — И как долго ты ещё будешь меня преследовать?