a person needs a person

      Мерцающие огоньки, озарявшие шумный город разноцветными красками, неприятно слепили глаза. Слабый ветерок кружил в танце аккуратные снежинки, которые заставляли и без того радостных детей визжать от восторга так, что уши закладывало.       Снега что ли никогда не видели?              Нескончаемые толпы народа создавали оглушающий гул пьяных разговоров и воплей детей, радующихся каждой упавшей снежинке. Это заставляло Сяо идти быстрее, что давалось с огромным трудом, ведь порядком надоевшие люди создавали невыносимую давку, приговаривая к ужасной участи оказаться затоптанным тысячей ног. Хотелось уже просто свернуть в какой-нибудь Богом забытый переулок, но и туда уже пробрались разносчики новогоднего настроения.       В виду «замечательного» праздника многие улицы перекрыли торжественным шествием, и сколько бы Сяо не пытался протиснуться к своему дому, его всё равно отправили обходным путём. Это раздражало, но не потому, что мороз пробирал заблудшие души до костей: Сяо его вообще не чувствовал, что не скажешь о головную боли от назойливых шумогенираторов. Именно отсутствие возможности быстро ретироваться из этого ада на земле выводила из себя.       Вокруг звонко смеялись и неугомонно носились дети, утопая в глубоких сугробах и врезаясь в случайных прохожих. В обычное время непоседы не остались бы без едкого комментария, но сейчас никто не хотел портить так называемое «праздничное» настроение, присущее всем в эту проклятую дату. Всем, кроме него.       Сяо всегда был наблюдательным, и эта черта ему тоже не нравилась. Вот он замечает одиноких прохожих, спешащих на семейные застолья, и завидует их невозмутимости. Тут же мимо проходит святая парочка: романтично держась за ручки, о чём-то мило болтают. Впрочем, они хотя бы не громкие.       Засмотревшись на счастливую семью (мама, папа и собака), Сяо резко столкнулся с ребёнком, что сломя голову нёсся ему навстречу. Пошатнувшись и упав пятой точкой на ледяной тротуар, чуть ли не воплотив страх стать кровавым месивом под стадом спешащего в никуда народа, математик кинул уничижительный взгляд на девчонку, что, глупо помотав головой из стороны в сторону, опустила на него невинные глазки.       Завуч еле сдерживался от порыва выместить бесконечное раздражение на ни в чём не повинном ребёнке, но мысли, мол, «если у тебя плохое настроение, то не порти его другим», сразу же отрезвили, как и те, что ребёнок в его излишней агрессии ко всему живому уж точно не виноват.       Быстро поднявшись с земли, шипя при этом слова, совсем не предназначенные для ласковых ушек, спрятанных под белыми тёплыми наушничками, Сяо глянул на зачинщика покушения средь белой ночи. Пронзительные голубые глазки, чуть скрытые за волосами цвета перистых облаков, вновь поднялись на него так, что Сяо смог увидеть поистине чудесное явление: те самые слепящие огоньки отражались в отблесках луны на дне небесно-голубой радужки, переливаясь всеми возможными оттенками. Снежинки сливались с волнистыми кудрями, из-за чего, когда девочка трясла головой, они, словно появляясь из ниоткуда, опадали на тротуар, за исключением тех, что подхватывали слабые потоки ветра и уносили в неизвестном направлении.       Жизнь, что так и била ключом из её маленького тела, заливистый смех, совсем не раздражающий слух, и улыбка во все тридцать два, что просто не давала отвести взгляд, казалось, могли бы растопить сердце преподавателя, которое давно покрылось непробиваемой коркой льда.       — Ой! Простите, пожалуйста, — ахнула девочка и протянула преподавателю руку, которую тот успешно проигнорировал.       — Всё в порядке, — холодно ответил Сяо, мечтая как можно быстрее закончить с любезностями. Девочка же на это уверение кивнула, а после широко улыбнулась:       — С наступающим новым годом! — звонкий выкрик был пропитан жизнелюбием. — Ну же, улыбнитесь! Праздник всё-таки!       Все внешние шумы стихли в мгновения ока.       Казалось, это должно было взбесить ещё больше, однако всё раздражение вмиг куда-то исчезло. На пару секунд показалось, будто Сяо вовсе перенёсся в параллельную реальность, где время, наконец, остановилось, а внешняя суета перестала доставлять дикий дискомфорт. Нелепо вытаращив глаза, он врос в тротуар, будто всерьёз увидел что-то, что всего за пару мгновений внезапно поменяло его мировоззрение.       Девочка не стала дожидаться ответа и, услышав возгласы своих сверстников, с заливистым смехом помчалась играть в догонялки.       Сяо не сразу понял, что простоял, смотря в пустоту, ещё, кажется, минуты две. Перед глазами замер чужой образ — так отчётливо, будто видел её он вовсе не в первый раз. Это странное чувство дежавю холодком пробежало по телу, заставляя поёжиться. Зажмурившись до белых пятен и помотав головой так, что она чуть ли кругом не пошла, Сяо сунул руки в карманы, нащупав привычные вещи, тем самым убедившись, что он действительно всё ещё в этой так бесящей его реальности.              Но, кажется, что-то изменилось.              Только вот что?              Неожиданно на лице застыла улыбка. Такая, лёгкая, почти незаметная. Глаза же умиротворённо закрылись, перенося их обладателя в мир счастливых воспоминаний. Позволяя ненадолго забыться.       «С праздником…» — тихо прошептал математик и неторопливым шагом, всё так же опустив голову, продолжил путь к дому, свернув за угол, где, предположительно, можно срезать дорогу. Все раздражители мира вмиг прекратили своё существование, а вместо нагруженных мыслей в голове взвыл свободный ветер, позволяя, кажется, впервые за год расслабиться.              Что это было?              Нет.              Он не хотел об этом думать.              Не сейчас.              Странное чувство давило изнутри, но притупленное сознание не реагировало на него. Это сравнимо со жгучим недоверием к, вроде бы, доброжелательному человеку, когда, несмотря на его позитивный образ, ты всё равно ждёшь от него ножа в спину.       Хотя, это ощущение преследовало его всегда. Было бы странно, если бы именно сейчас оно исчезло. Но… Тут ведь нет никого знакомого. Так почему же сейчас эта смутная тревога перекликалась с мимолётной эйфорией?       В чувства его привела вибрация в правом кармане тёмно-синего пуховика. Звонят. Первая мысль была об очередном спаме, но телефон показал неопознанный номер.       К сожалению, заторможенный мозг не успел предотвратить главную и точно не последнюю ошибку сегодняшнего вечера — принятие вызова.       — Алло? — первым заговорил Сяо неожиданно мягким голосом, думая, что, какая бы мразь его сейчас не потревожила, она бы всё равно не испортила его появившееся впервые за все двадцать пять лет хорошее настроение. Может, по работе звонили или же какие-то пьяные недоумки решили подшутить?       «Может, это Казуха?» — предположил было математик, но одна простая фраза, произнесённая, к сожалению, знакомым голосом вмиг вернула его в жестокую реальность без всей той розовой идиллии, которая пробыла с ним не более десяти минут.       — Здравствуй. С новым годом, — тихий голос, звучание которого хотелось забыть больше, чем собственное имя. Он заставил снова врасти в ледяной бетон — только в этот раз в животе не порхали полудохлые бабочки, рассказывая о красоте сея прогнившего до костей мира.       Появилось необъяснимое желание, чтобы телефон больше никогда не звонил, разлетевшись вдребезги о любую возможную поверхность.       — Как ты? — самая обычная фраза, но кажущаяся такой чужой из уст человека по ту сторону экрана; человека, которого он когда-то осмеливался считать единственным источником тепла, радости, внимания и заботы. Теперь же мелодичный голос не успокаивал — наоборот: заставлял внутри всё встать с ног на голову и обратно. — Ты меня слышишь? — безэмоциональный вопрос, заданный, по факту, лишь чтобы развеять тишину, появившуюся вследствие глухого молчания со стороны принявшего вызов.       Она знала, что он её слышит.       По телу пробежала мелкая дрожь, вызванная то ли холодом на улице, то ли невыносимо разъедающей изнутри ненавистью, которая копилась, кажется, долгие годы, но которой он всё никак не давал выйти наружу.       — Мы с твоим отцом отправили тебе подарок на карту. Ты ничего не ответил, и…       Он не дал ей договорить.       — Откуда у вас мой номер? — привычка не материться при матери давала о себе знать даже сейчас, хотя ругаться хотелось через каждое слово. — Нет. Плевать. С какого перепуга вы мне звоните?!       Молчание. Пытается подобрать слова.       — Мы подумали, что должны…       — Вы никогда. Ничего. Не были. Мне. Должны, — холодно отрезал Сяо, окончательно дав понять, что своим звонком она уж точно его не обрадовала. — Мне поперёк горла встали ваши деньги! И своих вполне хватает. А вас я ни видеть, ни слышать не хочу, — от ярости было трудно дышать. — Давным-давно поменял номер просто, чтобы никогда вас не слышать… Просто забыть! — он кричал, не стесняясь ни людей вокруг, ни собственного голоса, что эхом отражался от каменных стен многоэтажек. — Но вы, несмотря на мои старания, каким-то чудесным образом всё равно меня достали! И возникает вопрос… Зачем?!       Сяо ожидал косых взглядов толпы, плача детей, что не привыкли к чужим криками, и осуждения тех, кто просто хотел насладиться праздником, а не наблюдать сцену ненависти человека к электронным гаджетам. Но он оказался один. Совсем один.              Где все? Сколько сейчас времени?              Неважно.              Наверное, хорошо, что рядом никого нет.              Хотя бы не сядет за решётку за чьё-нибудь случайное убийство в приступе бешенства.       Плохо, что в случае чего никто не сможет его остановить.       — Алатус, как ты разговариваешь с матерью?              …              Он ненавидит этот холодный тон, который она переняла от отца. Ненавидит её желание контролировать ситуацию. Ненавидит ложное беспокойство и приторную заботу. Ненавидит невыполненные обещания.       Молчание. Слова не находятся.       Он ненавидит запах спирта и крови; ненавидит иглы, которыми его кололи, ведь считали ненормальным. Ненавидит чувство одиночества, когда никто не пришёл, потому что всем было плевать. Ненавидит, ведь не может понять её; не может оправдать, как бы не старался!       Он ненавидит, когда она напоминает его настоящее имя.       Он ненавидит их больше всего на свете.       — Да плевать мне, как я разговариваю! Я уже не тот маленький мальчик, которого вы бездушно бросили на произвол судьбы! «У нас работа!», «нам нужно работать!», «ты же знаешь, что мы с отцом сейчас очень заняты!» — практически идеальное подражание голосам людей, которых родителями назвать даже язык не поворачивался.       Сяо научился воспроизводить их голоса ещё в детстве, ведь нужно же было как-то успокаивать младшую, пока их «любимые» опекуны круглосуточно пропадали чёрт знает где. Хотя нет, они знали — на работе. На чёртовой работе, которую он с братом и сестрой дружно проклинали, просто умоляя отпустить их родных мамочку и папочку хотя бы на денёчек, хотя бы на часик. Наверное, им бы хватило и пары минут…       — Сынок…       — Никогда. Никогда! Никогда не называйте меня так! Я никогда не был и не буду вашим сыном. Как я могу быть сыном такой, как вы? — переходя чуть ли не на истерический крик, сорвался Сяо. Он срывал агрессию, которую грамотно прятал все эти годы, срывал боль, что забралась под кожу и начала гнить, потому что слишком прижилась; потому что кто-то очень долго терпел. — Где вы были, когда всё это происходило? Где вы, блять, были, когда я один стоял возле чёртовой могилы? Где?! Опять на работе?! Вам что, ваша работа важнее собственных детей? Издеваетесь?!       — Что ты кричишь? Не позорь нас! — ещё одна фраза, являющаяся жёстким рычагом давления; фраза, которую он ранее не слышал от неё, ведь она принадлежала не ей; фраза, которая разрушила счастливую сказку, опустила занавес, перевернула реальность с ног на голову; фраза, заставившая усомниться в собственном восприятии вещей и в людях вокруг, ведь… неужели все они такие же фальшивки?       Эти слова были манипуляцией, ведь сейчас он ей не удобен. Ведь сейчас он не хочет быть тихими и послушным. Ведь он всё ещё боится монстров под кроватью.       — Что это вы… На десять лет забыли про возможность моего существования, а тут вдруг спохватились? Правду люди говорят — чудеса случаются в этот праздник… — нескрываемый сарказм, до мозга костей пропитанный яростью на человека, чьё лицо он забыл потому, что вспоминать — больно. Очень больно. — Почему… Почему вы бросили нас… Почему вам было плевать?.. — дрожащим голосом бормотал Сяо словно в бреду, но в ответ услышал лишь глухое молчание, прекрасно зная, что не дождётся ни ответа, ни оправданий, ни даже извинений.       Ничего.       — Ты же понимаешь, что мы не могли быть там… — нет, он не понимает. Не понимает до такой степени, что хочется кричать, срывая голос. Он, чёрт возьми, не может понять! Не может простить, потому что не верит ни единому слову, не может доверять, потому что она подорвала его доверие. — Нам нужно было работать, чтобы обеспечивать и заботиться о вас…       — Видимо вы забыли, что забота проявляется не только в деньгах.       — Алатус!.. — последнее, что раздалось из динамика телефона прежде, чем ненавистный голос сменился гробовой тишиной; прежде, чем стало не слышно птичьего щебета, шелеста листьев или въевшихся в черепную коробку новогодних песенок.       Ничего.       Абсолютная пустота.       И это убивает.       Холод, ярость и ненависть пробирали всё тело мурашками, залезали под кожу и затуманивали разум. Сяо сжал кулаки до хруста, до побеления костяшек; стиснул зубы до боли, до треска, до отвратительного привкуса железа во рту. Волосы, кажется, встали дыбом, пока сердце то пропускало удары, то пускалось в безумную гонку с мыслями. Хотелось набить кому-нибудь пару десятков синяков; может быть, даже себе — без разницы — всё, лишь бы избавиться от этого предательского чувства в груди; чувства, что разъедало органы, прожигало кожу и гнило эмоциями.       Сяо ненавидел, когда из-за агрессии вставал ком в горле, когда не удавалось сказать ни слова; когда даже банальный крик казался чем-то запредельным. Но самое страшное — когда он сдерживал всё это слишком долго, злость на мир, вещи вокруг и бездушных людей превращалась в слёзы.       Слёзы.       Грёбанные слёзы.       Ему нельзя плакать.       Нельзя…       Он путается в пространстве, потому что голова кружится вместе со снежинками на ветру. По инерции заваливается куда-то вправо, теряет равновесие и врезается в стену однотипной хрущёвки; падает и больно ударяется плечом о кафель, но всё равно не может отвлечься от ощущения, будто его рвёт пополам. Дыхание перехватывает, ноги немеют и не могут нормально двигаться, ведь он уже перестал чувствовать не только конечности, но и всё тело. Сияющие разноцветными огнями дома давят, убивают последние отклики здравого смысла, заставляя задыхаться от обжигающих слёз и чувства беспомощности, что липкими путами сковывает движения.       Ненавижу.       Ненавижу…       Ненавижу!       Сяо не отдаёт отчёта своим действием: всё как в тумане — таком тяжёлом, удушливом; таком, где ты умираешь, потому что не можешь глотать воздух. Он чувствует что-то неясное в груди: боль вперемешку с отвращением, — но не знает к кому: к себе или ситуации, к родителям или монстру под кроватью, к полиции или врачам, что кололи успокоительные, потому что «так надо»; потому что заплатили.       Больно.       Очень больно.       Нет. Синяки один за другим появляются на бледной коже, но не болят. Разбитые костяшки оставляют следы от ударов в попытках перестать что-либо чувствовать, но не болят. Голова пульсирует, пока кровь стекает по вискам и липнет к одежде, но не болит. Даже места вырванных клочков побагровевших волос не болят.       Больно.       Почему так больно?       Больно.       Больно.       Больно.       Прекрати.       Прекратите…       Нет.       Нет.       Нет…       Нет!       «Нужно остановиться» — единственное, что гулом отдаётся в голове, но Сяо перестал контролировать своё тело.       Как управлять спутанными мыслями? Мыслями, что так рьяно пытаются разорвать черепную коробку и выбраться наружу; мыслями, что заставляют скатываться по бетону, оставлять свежие следы крови, и падать на холодный асфальт. Мыслями, что заставляют зарываться в волосы, будто голова сейчас треснет и её придётся собирать по кусочкам.       Сейчас это был не он.       Точно не он.       Стук сердца гулом отдаётся в ушах, ломает — нет — дробит ребра быстрыми и чёткими ударами, намереваясь выбраться из заточения бренной оболочки, которая призвана страдать. Непонятно откуда взявшаяся паника наступает тихо, незаметно — стоит прямо за спиной, у самого уха, и шёпотом давит на измученную психику, расшатывает её болтик за болтиком, пока вся конструкция не рухнет; пока вновь не вколют успокоительное.       Плевать.       Плевать, что с ним будет. Абсолютно плевать. Лишь бы очнуться, лишь бы всё это закончилось, лишь бы прийти в себя, что сложно, запредельно, недосягаемо! Лишь бы не чувствовать это сейчас, лишь бы голова не горела от воспоминаний, лишь бы никогда снова не видеть картины тех событий, того дома, той комнаты. Лишь бы забыть весь сегодняшний день, лишь бы никогда… никогда более не вспоминать тот день.       Пожалуйста, хватит!

      «Сяо!»

      До боли — нет — до одури знакомый голос, раздавшийся там — где-то на задворках сознания — возвращает в привычную реальность, которая сейчас точно намного лучше происходящего с ним только что всплеска эмоций. Казалось, он готов проклинать себя за всё: за то, что так долго убегал от прошлого, от воспоминаний и своих чувств; за то, что игнорировал; за то, что позволил этому вырваться наружу именно сейчас; за то, что дал слабину, потерял контроль над собой и происходящим в собственной голове.       В ушах звенит, одышка давит на лёгкие пуще прежнего, словно он только что пробежал километровый марафон; перед глазами всё плывёт, темнеет и рябит, будто он под какой-то дешёвой наркотой из грязной подворотни.       Сейчас легче повеситься на новогодней гирлянде, чем стерпеть невыносимую мигрень, что стала последствием его психоза на пустом месте. Ничего серьёзного ведь не произошло! А что вообще произошло?.. В какой-то момент он выпал из реальности, пытаясь выжить, как какая-то дворовая псина, выкинутая из дома любимыми хозяевами…       Всё это время он был не здесь.       Он вновь и вновь переживал тот момент; вновь и вновь корил себя, потому что виноват; вновь и вновь запирался там, чувствовал, что не может нормально дышать, мыслить, существовать. Сколько успело пройти времени? Он не знал. Не хотел знать. Нужно уходить — нет — бежать отсюда, не оглядываясь, не думая о последствиях, не думая обо всём этом снова. Бежать. Неважно куда — главное подальше, пока он не сошёл с ума, не потерял себя окончательно, если, кончено, этого до сих пор не произошло.       Он срывается с места, но ноги подкашиваются, из-за чего валится обратно на гранит, покрытый землёй, песком и сотней окурков. В кровь раздирает и без того настрадавшиеся запястья, на которых мерещатся чужие руки маньяка в чёрных перчатках. Нужно бежать, но организм не в состоянии ни то что к резким движениям, а в целом складно работать, не угробив при этом своего обладателя.       Опять.       Хочется пойти хоть куда-то — пусть даже на автотрассу, чтобы его сбили к чертям и этот ад наконец-то закончился.       В какой-то момент Сяо начал всерьёз рассматривать перспективу ползком добираться до дома. Он ни при каких обстоятельствах не хотел оставаться здесь и надеяться, что его не затопчут пьяные идиоты или не примут за одного из них. Хотя он бы сам сейчас посчитал себя рандомным бомжом, выпросившего милостыню в честь святого праздника и спустившего всё на дешёвую водку из круглосуточного магазина, а потом ещё и подравшегося с крысой за кусок хлеба. Для полного образа не хватало только этой самой бутылки, с которой он мог бы заснуть в обнимку на добрые пару дней!       Мотнул головой, отгоняя глупые мысли.       Нужно уходить.       Сейчас же.