Неправильно

Щелчок дверной ручки. Протяжный скрип. Чертыханье под нос, замирание сердца. Внимательный взгляд в глубь коридора. Зеницу глубоко вздыхает, переступая порог родного дома. Родного, черт возьми, дома. Забавно вот так красться и боязливо оглядываться, когда после насыщенного дня в школе хочется просто завалиться в комнату и уснуть. Зеницу стягивает ботинки, кладет их на полку для обуви и прислушивается к шуму с кухни: тихие разговоры, хриплый старческий смех и до чертиков знакомый, но непривычно спокойный голос. Юноша поджимает губы, стягивая сумку с плеча, но затем слышит нетерпеливые приближающиеся шаги и снова ругается под нос, едва не роняя вещь. Он застывает, прижимая сумку к груди. Учебники и тетради комично валятся на пол, когда Кайгаку, сложив руки на груди, выплывает из-за угла и окидывает его недовольным — впрочем, как и всегда — взглядом. — Ужин стынет, — от былого спокойного тона не осталось и следа. Зеницу опускает взгляд в пол, морщась от чужой раздражительности. То, как меняется голос Кайгаку, когда он говорит сначала с дедушкой, а затем с ним, что-то ломает внутри. — Тащи свою задницу на кухню, пока я не выкинул твою порцию в мусорку. Поешь оттуда. Кайгаку цокает языком, пронаблюдав за тем, как сводный брат собирает вещи с пола, и возвращается на кухню, а Зеницу устало прижимается лбом к стенке. По какой-то причине, — он знал, прекрасно знал, по какой именно — аники превращался в сгусток желчи, едва завидев его. Это… это привычно. Но каждый раз задевает, как в первый. Зеницу обижается, злится, ноет, игнорирует. Иногда отвечает. Но каждый раз все неизменно возвращается к самому началу и повторяется. Он чешет шею, проходя на кухню и приветствуя дедулю, который тут же спрашивает, как у внука дела в школе. — Да все как всегда, не переживай, дедуля, — Зеницу дует на ложку, остужая еду, но затем вспоминает кое о чем. — Точно! Мы с ребятами хотим устроить поездку! Дедуль, подкинешь пару йен?.. Ну пожалуйста! Прилетевший подзатыльник едва не вынуждает носом зарыться в тарелку с ароматным ужином. Зеницу ойкает и трет пострадавшее место, затем возмущенно смотрит на Кайгаку. — Лучше бы работу нашел, а не просил денег у старика, — огрызается Кайгаку. — Хочешь потратить его деньги на ерунду? Совсем дурак?! — Я несовершеннолетний! Я знаю свои права! Ай-яй, стой, аники, ну не надо!.. Джигоро тихо посмеивается, наблюдая за тем, как старший внук пытается вбить в голову младшего хоть какое-то понимание ответственности. Он искренне любил эти будние дни. И, конечно же, совсем не осознавал, что совсем скоро этой идиллии придет конец. Шум воды и скрежет губки о фарфор были единственными звуками, заполняющими комнату, если не считать тихого ворчания, исходящего со стороны Зеницу. Комната была пуста, дедушка, еще чуть-чуть посидев за столом, все-таки отправился в свою комнатку, оставляя внука наедине с грязной посудой. Тот не то, чтобы жаловался, но то и дело устало стонал, проговаривая, какой его аники наглый и гадкий тип — мало того, что целыми днями покоя не дает, так еще и скидывает на Зеницу домашние дела. Будь то мытье посуды или уборка, всем этим приходилось заниматься бедному Зеницу. Как бы он не ругался с Кайгаку, как бы не пытался убежать из-за стола раньше, чем тот, Кайгаку неизменно настигал его и отправлял работать. Только вот Зеницу даже не думал никогда о том, чтобы всерьез отказать брату в чем-то столь простом, как помощь по дому. Конечно, помощью это назвать нельзя, ведь Кайгаку просто брал и бесцеремонно заставлял брата что-то делать, но это было не совсем против воли Зеницу. Но Кайгаку, видимо, очень нравилась мысль о том, что он доставляет Зеницу неудобства, и если тому нравилась эта их недо-ненависть, то Зеницу не сложно подыграть. Губы трогает легкая улыбка. Кайгаку раздражительный, грубый и терпеть его невозможно. Но он помогает дедушке, совмещает учебу с работой и не собирается никуда уходить. Так что, Зеницу в какой-то степени ему благодарен. Если аники устает на работе, он всегда готов помочь, пусть вместо простой просьбы получает щелбаны и грубое «Пошевеливайся, нытик!». Покончив с посудой, Зеницу, наконец, смог вернуться в свою комнату и сходу рухнуть на кровать, блаженно выдыхая. Пусть он и не устает так, как аники, но сейчас чувствовал себя так, словно проработал весь день. Сказывается та тяжелая атмосфера, что воцаряется в комнате, стоит только им с Кайгаку остаться наедине. Зеницу все понимает. Он не задается вопросом, почему брат так его недолюбливает. Ему и самому кажется порой, что он тут лишний, что толку от него нет и куда легче дедушке бы жилось с одним Кайгаку. Но он гонит эти мысли. Мотает головой и утыкается лицом в подушку, собираясь уснуть. Завтра будет новый день. Зеницу пойдет в школу, встретится с друзьями и, возможно, даже увидит милую Незуко! Думая о ней, Зеницу начинал любить жизнь чуточку больше. Однако, до ушей доходит сторонний звук, заставивший разом подскочить на месте. Звук до странного неожиданный и непривычный. Зеницу во всю отдается слуху, осторожно подползает к стене у кровати и прижимается к ней ухом. По позвоночнику проходит дрожь, в груди затесалось странное волнение. Ему не могло послышаться. Зеницу быстро облизывает губы, слегка хмурясь. Ему не кажется. Чуткий слух не подводил никогда и происходящее сейчас тому пример. Зеницу ясно слышит, как Кайгаку по ту сторону стены трогает себя. В этом нет совершенно ничего необычного. Все дрочат, все смотрят порно, все мечтают заняться сексом с красивой девушкой — для Зеницу не было открытием, чем аники занимается по вечерам после работы, он подозревал, что тот как-то снимает свое напряжение. Сам факт того, что он задумывался об этом. И все-таки, он осознал, что никогда не сталкивался с этим в том возрасте, когда в голове слишком много мыслей о девчонках, руки потеют, а член встает от любого неудачного движения. Сейчас вслушиваться — а он действительно внимательно вслушивался — в томные вздохи и хриплые стоны было несколько смущающе. Юноша напряженно жевал губу, глядя куда-то в угол темной комнаты. Как раз в этот момент аники, кажется, делает себе особенно приятно и стонет чуть громче, несдержанней. Возможно, он ускорил движение рукой, потому что Зеницу явно расслышал участившиеся влажные звуки, а может, надавил пальцем на чувствительную головку, что заставило сотню мурашек пробежать по коже, а спину — прогнуться. Чертов чувствительный слух… картина эта живо отразилась перед зажмуренными глазами: аники с приспущенными штанами, раскрасневшийся, часто дышащий. Губы блестят от слюны, глаза, залитые дымкой возбуждения, чуть приоткрыты, а меж пальцев скользит тяжелый, налитый кровью член. Зеницу шумно вздыхает и тут же прикрывает рот ладонью, словно бы Кайгаку мог услышать, что творится за стеной, толщиной в пару сантиметров, однако, стыд сейчас был сильнее любой логики, ровно как и возбуждение, взявшееся будто из ниоткуда и давившее на низ живота. Господи, какого хуя? У него же не встал на то, что Кайгаку прямо сейчас надрачивает себе за стенкой? Зеницу пытается убедить себя в этом лишь первые пару секунд, а потом все-таки опускает руку вниз и сжимает свой член сквозь ткань домашних штанов. Это оказывается очень приятно, особенно когда Кайгаку отзывчиво стонет в ответ. Член заинтересованно дёргается, как только сладостный полустон достигает слуха. В какой момент голос аники стал таким приятным? Едва ли Зеницу сейчас способен обдумать это. Он уже совершенно бездумно ныряет ладонью под нижнее белье, сразу же начиная рваные и быстрые движения, вместе с Кайгаку, который, судя по звукам, собирался вот-вот кончить, и достигаем оргазма Зеницу вместе с ним: сжимает край подушки зубами, пока сперма брызжет на ладонь, и отчаянно всхлипывает. Шум по ту сторону комнаты стихает. Зеницу слышит, как сердце стучит в висках, и часто дышит, медленно вытягивая руку из белья. Первые секунды в его голове пусто, но затем глаза юноши широко распахиваются, вместе с пониманием, доходящим до сознания. Зеницу только что подрочил на то, как дрочит Кайгаку. И самое худшее тут то, что ему пиздец, как понравилось. Зеницу не стыдно за то, что подслушал. Зеницу стыдно за то, что он посчитал это возбуждающим. Это же… это же аники. Вечно недовольный, шпыняющий Зеницу просто так. Они живут под одной крышей вот уже семнадцать лет и никогда еще у Зеницу не было подобных мыслей. Он убеждает себя в этом, конечно же, такого не было. Вытирая следы своего преступления, Зеницу старается не думать об этой ситуации. Он ложится спать, кутаясь в одеяло с головой, но беспокойные мысли преследуют до самого утра. И, что ж, они заводят его совершенно не в ту степь. Зеницу никогда не ненавидел Кайгаку, как бы сильно этого не хотел. Несмотря на скотское отношение, он продолжал видеть в старшем брате кого-то, кем можно восхищаться, и на кого нужно равняться. Кайгаку сильный, ответственный и уверенный в себе. Он никогда не плачет по пустякам, едва ли вообще способен на слезы. Он самый крутой из всех, кого Зеницу когда-либо встречал. Это очевидно так же, как и то, сколько будет дважды два, и пошло еще с детства: бескрайнее уважение к аники, тщательно скрываемое за возмущением и недовольством. Но зеницу никогда бы не подумал, что его восхищение выйдет на такой уровень. То есть, до этого думать, что у Кайгаку мужественные и привлекательные черты лица, было совершенно нормально. Зеницу воспринимал это, как нечто само собой разумеющееся. Потому что считал так всегда. Но после этой ночи некоторые моменты… проясняются. И в тоже время оставляют после себя еще больше вопросов. Зеницу уяснил несколько вещей, пока вспоминал все эти события. Первое: ему действительно понравилось подслушивать за аники. Понравилось в принципе все. На самом деле, он далеко не тот человек, который будет слишком долго упираться и не принимать что-то, особенно, касающееся его сексуальной части жизни. У Зеницу было довольно много интересов. Ему нравились девушки, ему нравились парни, ему нравились все. И… возможно, ему нравился Кайгаку. Совсем чуть-чуть. Особенно, когда не пытался обидеть или ударить, а сладко и томно стонал по ту сторону стены. И второе: Зеницу хотел бы услышать это снова. Очень. Кажется, ни одно порно за всю жизнь не произвело на него такое впечатление. Было ли дело в том, что это первое явление секса, которое он ощутил в реальной жизни, или же он просто чертов фетишист, в тайне все это время мечтавший растлить старшего брата, — знакомые сюжеты… что ж, теперь Зеницу понимал, что не так с его историей браузера, — он не знал. Гонимый всякими мыслями, он оставляет несколько панических сообщений в общем чате. Чуть позже Иноске будет называть его тупицей, тратящим время на какую-то ерунду, а Танджиро обеспокоенно спрашивать, все ли с ним в порядке. Возможно, дело в отсутствии сна, но следующим утром Зеницу чувствует себя совсем другим человеком. Он встает с кровати где-то в шесть утра, а затем просто залипает в телефоне, ожидая, когда проснутся все остальные жители дома. Слышит, как скрипит дверь соседней комнаты, — в тайне только этого звука и ожидая, и подрывается с места, подскакивая к двери. Он резко распахивает ее, сразу встречаясь взглядом с ошалелыми глазами Кайгаку, явно не ожидавшего такой внезапности. Зеницу сначала становится стыдно, затем — неприятно, а после в голове мелькает мысль о том, закатывает ли аники глаза, когда кончает. Все, конечная. Это просто треш. Жесть. Атас. — Аники, дрочи-ка в следующий раз потише, — губы кривятся от неприязни, щеки сами собой начинают гореть от ярких картинок, появившихся перед глазами, но смотрит Зеницу прямо в бирюзовые глаза напротив. — Спать мешаешь. Он звучит уверенно и говорит прямо. Наверняка, Кайгаку даже не ожидает подобного. Сначала он поджимает губы, явно смущенный тем, что его поймали с поличным, а после вдруг ехидно улыбается. Зеницу удивляется и невольно отступает на шаг назад, когда тот склоняется ближе. — А я смотрю тебе совсем скучно, раз находишь время подслушивать, — Кайгаку усмехается, хоть румянец на щеках и говорит о том, что он смущен. И Зеницу думает, что это довольно интересное зрелище, видеть, как щеки аники краснеют от стыда, а не от злости. Он старается не думать о том, в какую красивую букву «о» складываются чужие губы во время стонов. Выходит с трудом. — Следи лучше за собой, сопляк. А то ведь смотри — ничего так интереснее и не найдешь, кроме как подслушивать за мной. Пользуясь растерянностью младшего брата, Кайгаку уходит. Зеницу остается только возмущенно крикнуть что-то ему вслед. С другой стороны, это именно то, что Зеницу и ожидал. Он прекрасно понимал: аники таким не пристыдить. И рассказал о своей тайне он не для того, чтобы Кайгаку больше подобным не занимался. Причина далеко не в этом. Зеницу знал, что ничем хорошим его замечание не кончится, что брат непременно начнет издеваться. Но попросту не мог молчать. Скорее, даже не хотел. Потому что он не знает, как поступит, если услышит подобное еще раз. Слишком это было опьяняюще и сладко. Слишком непривычно после этого слышать голос аники, пропитанный злобой и ехидцей, когда Зеницу знает, каким еще этот голос может быть. Может ли он постонать еще чуть-чуть? Как будет срываться голос Кайгаку, если его будет трогать кто-то другой? Если это будет Зеницу. Если Зеницу будет трогать аники, делать ему приятно и ловить губами хриплые стоны в перемешку с ругательствами. Зеницу чувствовал, что помешался на этих мыслях. Весь день они преследовали его. Тихие будни перестали быть такими тихими. — Зеницу, ты какой-то бледный, — замечает странное состояние внука Джигоро. — Заболел, небось? А я говорил, теплее надо одеваться… — Все в порядке, дедуль, — Зеницу невольно дергается, неосознанно бросая взгляд на аники, стоящего у плиты. — Какой теплее, жарко же… Тот ловит его взгляд. И усмехается. Жарко, да уж. Не то слово. Так длилось до самого вечера. И Зеницу к тому моменту уже ненавидел себя, потому что весь остаток дня лежал в кровати, просто вслушиваясь в шумы за стеной. Он ждал. Черт, он ждал этого. Мысли о Кайгаку не выходили из головы ни на секунду. Зеницу действительно помешался. Ему… ему было жизненно необходимо снова услышать что-то подобное. Зеницу замирает, когда по ту стороны стены скрипит дверь. Он считает вальяжные шаги до кровати, его ладони потеют, когда та издает соответствующий звук, стоит только на нее приземлиться. Но Кайгаку, как назло, медлит. Зеницу начинает казаться, что тот делает это специально. Зачем-то оттягивает момент. Встает, ходит по комнате, наверняка, ищет, чем б заняться. Но Зеницу умеет ждать. И, в конце концов, его терпение вознаграждается. Он слышит, как аники подозрительно копошится, и вскоре до него доходят, что тот снимает штаны. Зеницу ловит себя на мысли, что стоит у него уже давно, где-то с момента, когда Кайгаку только зашел в комнату: спасибо богатой фантазии, услужливо подкидывающей картинки того, чем и в каких позах тот мог заниматься. Зеницу почти облегченно выдыхает, и сам тоже не медлит. Сдерживаться тяжело. Будто только этого и дожидаясь, его рука нырнула под нижнее белье, сжимая член. Знакомая сладкая дрожь прошла по телу и зеницу зажмурился. Ну почему, почему дрочить на аники ему так приятно? Зеницу чувствует себя последним извращенцем, жадно ловя каждый вздох Кайгаку, но это просто выше его. Он при всем желании не может сунуть в уши наушники и сделать вид, будто ничего не замечает. Потому что не хочет. Потому что, подумав об аники в таком ключе всего разок, Зеницу не желает думать ни о чем другом. Ему даже кажется, что стонет и дышит Кайгаку куда развратнее, чем в прошлый раз, и зеницу прикусил губу, быстро надрачивая, потому что, ну какого хрена? Его аники и так идеален во всех отношениях: трудолюбивый, сильный, красивый, не хватало, чтобы теперь Зеницу открыто наяривал на него. Он прикрывает глаза, полностью отдавшись слуху и ловя каждую деталь, позволяя фантазии рисовать соответствующие картинки. — Зеницу-у-у… Он так и замирает, сжимая член в руке. Весь напрягается, как натянутая струна, готовая в любой момент разорваться, но лишь для того, чтобы не кончить на месте. Потому что это какой-то пиздец. Это слишком хорошо: слышать, как аники не выкрикивает его с раздражением, а выстанывает, опьяненный удовольствием. Зеницу отчаянно скулит, зарываясь рукой в волосы. Этот засранец не может знать, что Зеницу нравится, чем он там занимается. Он просто пытается раздражать. Но знал бы он, чем в итоге закончится эта его выходка…