«second chance»

Вот она, вот она — Наших душ глубина, В ней два сердца плывут, как одно, — Пора занавесить окно.

Очередной тусклый день стоял на пороге. Как жить эту чертову жизнь, если сил нет? Перейти черту, признать собственную слабость и свалиться в бездну отчаяния? Или наоборот, подняться с колен, плюнуть миру в лицо, и, словно герой типичного подросткового романа, бежать навстречу приключениям, доказывая какой ты единственный, сильный и неповторимый? Черт, как же сложно! Неопределенность легла на плечи тяжёлым бременем, и вряд ли это бремя спадет в ближайшее время. Ого, рифма! И вправду, печаль приносит нам в жизнь много нового и прекрасного. Сколько поэтов умерли за свою любовь? А сколько из-за неё? А есть ли те, кто понял всю сущность этой самой любви? Отказались ли они от неё или наоборот, возрадовались и приняли такой, какая она есть на самом деле? Приняли… Вот бы и Марей кто-нибудь принял такой, какая она есть на самом деле. Опрятную, заученную, изредка душную, но больше наивную и открытую. Вот бы в её жизни появился хотя бы один поэт, способной распознать и возрадоваться. Нет, может быть, одним из поэтов был Эр… Кто? Он? Да что вы говорите…! Да к черту этого мудака! Он — причина твоих слез и истерик, а не поэт, пропитанный любовью. А точно ли он причина? Не является ли причиной такого состояния сама Марей? С её решениями, с её выборами? Отчасти, да. Но, черт… Она же доверилась ему. Понятно дело, что зря, что нужно было думать головой, А не давать шанс человеку, который тебя гнобил бóльшую часть твоей жизни. Ох, нет же… Нужно быть милостивой и всепрощающей, доброй и открытой — ты же, блять, дева Мария! — К черту! С пребольшим удовольствием Фриц пинает прикроватную тумбу. Звон стоящих на ней вещей раздаётся в ушах эхом. Любимые духи, будильник и рамка с фотографией с матерью. А нужна ли эта рамка сейчас? Нет, вообще никак. Марей прячет фотографию в ящик. Да, она не нужна. Кто? Марей. Опять слезы. Девушка устало плюхается на пол рядом с кроватью, упирается в неё спиной. Прижимает колени к груди, пряча в них лицо. Словно кто-то смотрит на неё сейчас — смотрит и осуждает. Словно её мать, консерватор и идеалист, сейчас гневно порицает все её действия. Словно как в детстве, её запугивают несбывшимися мечтами, разрушенной жизнью, работой дворника. «Марей, если ты не будешь учиться — Эрен Йегер придет и вновь тебя обманет!» Истерический смех от собственной шутки. Марей, с тобой все хорошо? Нет, с тобой все плохо. Марей, хватит думать о нём. Марей, остановись. Марей, не плачь. Марей плачет. Рыдает, вгрызаясь зубами в коленки, не желая разбудить мать. Впивается ногтями под кожу, словно от этого легче. Словно душевную боль можно заглушить физической. Нет, с одной точки зрения это возможно… Но стоит ли? Нет, конечно не стоит. Все переболит, обязательно. Каждая ранка на сердце заживет, каждый шрам рано или поздно выцветет. Рано или поздно, Марей, ты станешь сильной. Ночная истерика закончилась ближе к часу. Марей ополоснулась, умылась перед сном и спряталась под тёплое, толстое одеяло. Оно защитит от внешнего мира: от насмешек, от шуток, от предательства и лжи. Как защищает лёд беззащитных рыб от ненасытных рыбаков. Жизнь вернулась на круги своя: Эрен вновь стал частью (главарём, так сказать) компании малолетних ублюдков, Марей вернулась к привычной зубрежке и отличным отметкам. Оказалось, что жизнь без друзей — куда лучше, чем жизнь с такими друзьями. И все же, мимолетно замечая на себе взгляд Йегера, Фриц слишком сильно хотела, чтобы он решился подойти. Решился поговорить, обсудить все. Но был ли в этом смысл? Нет. Они снова абсолютно чужие люди. А были ли когда-то ближе? Вряд ли. За окном снова привычно светило солнышко. Уже холодное, почти что зимнее. Ноябрь медленно отступал, уступая своё место декабрю. В такие времена обычно греют чай и плед. Хотя, смотря кого. Первый снег. Тёмный район погрузился в блестящий серый мирок. Кто-то считал, что стало ещё мрачнее, но Марей так не думала. Идти в школу тусклым утром, слушая хруст снега под ногами и слушая атмосферную музыку — ей было по душе. Мир замолкал. Исчезали люди. Ни один силуэт не мог побеспокоить, прервать размышления, мечты. Как же любима зима. Да… В этом году снега было куда больше, чем в прошлом. Сегодня к третьему уроку, поэтому шагать в мраке до школы не пришлось. А жаль. Пришлось идти по светлой улочке, наблюдая за тем, как полюбившийся снежок превращался в грязные, мерзкие лужицы. Что ж, твоя романтика тоже растаяла, Марей? Нет, конечно нет. Ещё целая зима впереди. У ворот школы ошивался знакомый силуэт. Бродил из одной стороны в другую, нервно пыхтел, раз за разом чиркая еле живой зажигалкой. Эрен. Эрен жил все это время, как и раньше. Но все же, его мировоззрение стало совсем иным. Видеть школу, лица одноклассников, смеяться с тупых шуток Жана и по-хозяйски целовать Хисторию в пустом кабинете биологии после уроков… Все это стало таким же привычным. Но… Марей. Марей не давала ему покоя. От слова совсем. Стоило один раз посмотреть на неё — и сердце падало в пятки. Такая красивая, такая… Отстраненная. Как же хотелось наконец-то прижать её к себе, закрыть собой от всего мира — от его безжалостных когтей. Защитить… Нельзя было приближаться к ней. Сейчас. А раньше… Как горели её глаза, когда он подвозил её до школы? Да… Незабываемо. Раньше Эрен мог обнять её, пошутить про рост и растрепать волосы; слушать, как она возмущается и смеяться. Как же хотелось снова вернуть эти моменты. Но нельзя. Он итак начертил в её жизни сраную пентаграмму из мучений и издевательств. А если опять сорвется на этот несчастный цветочек? Если опять обидит, сделает больно, оттолкнет? Хистория надоела. Надоели её руки, надоели губы. Надоела она вся. Надоел голос, которым она будит по утрам, когда Йегер остаётся у неё. Влюбилась. Да, она невероятно… Невероятно стервозная, но до чертиков верная. Как собачка. Близкая. Рукой помани — и вот, она у твоих ног. Это неуважение, но Эрен видел в ней лишь… Способ отвлечься? Способ забыться. Или забыть. Забыть кого? — Марей! — аж мурашки скакнули по спине, стоило вновь произнести её имя. Сердце вновь в пятках. Фриц остановилась, едва преодолев ворота. Не оборачивалась. Так не хотелось смотреть на него сейчас. С мешками под глазами, помятым воротником рубашки и пушистыми волосами. Черт, почему именно сегодня она ему понадобилась?! Неужели, нужна помощь с уроками? Или он опять собирается начать издеваться? — Я… — его голос снова становится тихим, как тогда — в их последний разговор. — Я не могу смотреть на тебя. Нет… Не в том смысле! Я не могу больше ПРОСТО смотреть на тебя! Я хочу… Хочу с тобой общаться! Я хочу снова иметь возможность… Коснуться тебя… Йегер излагал свои мысли неясно: как чувствовал, как умел. А выражать свои чувства он не умел тем более. Но сейчас был максимально искренним: он правда невероятно скучал. — Я скучаю, Марей… Фриц поворачивается. Карие глаза изучают его лицо: придираются даже к хмурым бровям, словно они — показатель искренности. Скользит к его глазам и все: оборона, щит, лёд и камень — все исчезло. Все пропало. Эрен делает шаг. Затем ещё один, и ещё. Настигает неприемлемо близкой позиции, кладёт холодные руки на её теплые щеки, сам норовит заблудиться в этих тёмных закоулках глаз. Пристально наблюдает за реакцией, ждет её решения, словно хищник, который ждет очередной ошибки своей жертвы. Стоит почувствовать её ледяные ручонки под пуховиком, как Эрен несдержанно выдыхает. За голову прижимает её к своей груди, вдыхая до боли приятный аромат волос. Марей… — Ты пахнешь точно также… — теплыми губами норовит уткнуться в её висок. — вишня и шоколад… Чуть отстранившись, вновь утыкается в её лицо глазами. Черт, и сил больше нет сдерживаться… Прости, Марей. Прости, прости, прости! Оттолкни тысячу раз, если хочешь, но правда… Правда нет сил сдержаться. Йегер скользит кончиком носа по девичьей щечке, кладёт одну руку на её шейку, притягивая поближе. Почти. Он почти касается ее губ. Настолько желанных… При смерти, под дулом пистолета бы ни за что не отказался от этого поц-… — Не помешаю? — Да блять…