игра в безумие

Однажды — когда Юни плакала — мама сказала ей, чтобы она улыбалась. Потому что Юни — сильная девочка. Намного сильнее, чем Ария. Потому что Юни — аркобалено Неба. А их слезы крошат души близких на крохотные осколки. А Юни же не хочет этого, верно? Улыбаться — легче, чем плакать. Юни — девочка маленькая и послушная. Она вытирает грязным рукавом слезы и улыбается, улыбается, пока содранная кожа на коленках и руках щиплет, а кровь — щекочет, медленно проползая вниз, как змейка. Ария улыбается тоже. Юни не улыбается насильно только ночью — когда может поплакать тихо в подушку, кусая ткань и завидуя силе матери. Она не может любить людей, из-за которых рукав её матери вечно мокрый, а она сама появляется и исчезает слишком быстро из её жизни. Юни боится — что будет помнить Арию лишь по видениям. Не по памяти. Когда вместо матери приходит высокий человек с желтыми глазами — мама просила звать его просто Генкиши — Юни понимает всё слишком быстро. И натягивает улыбку на лицо ме-ха-ни-че-ски. Та трескается и болит, скрипит и крошится, когда руки, такие теплые и нежные руки Арии, становятся холодными. И Юни смотрит больным взглядом, отворачиваясь от нежеланного свидетеля. Буквы хрипят и проскальзывают на языке, не желая складываться в слова — и Юни хрипит тихо, проглатывая окончания: — Генкиши, выйди, пожалуйста. Чтобы система работала дальше, нужно удалить мешающийся элемент — Юни падает на коленки, те, из-за которых когда-то плакала навзрыд перед матерью — и прижимает руку с силой ко рту, пока тихий стон не вырвался наружу, застревая в горле. Её душу что-то методично рвет, мечет и разрывает на тонкие лоскутки — истерика внутри так и не стихает, когда время побыть одной снова утекает. Руки дрожат слишком сильно — цепочка цепляется за темно-зелёный локон, словно не отпуская — и Юни разрывает звенья, освобождая Пустышку. Та, в отличии от рук Арии, тёплая. И Юни не хочет ту отпускать никогда, пока мерзнущими пальцами продевает кончик розовой ленты через ушко пустышки. «Юни, если ты хочешь сделать людей вокруг счастливыми, чтобы ты не видела — улыбайся.» И Юни улыбается, когда Гамма кричит на неё, требуя убраться вон. — Если ты её дочка, — сердце колет и сжимается слишком сильно, словно протестуя и предчувствуя, — то почему ты улыбаешься, когда твоя мама умерла?! Юни вздрагивает — зачем он так со мной, мама? ты же так меня просила — и улыбается ещё шире, сжимаясь от боли в поднятой насильно руке. И закрывает глаза. Юни продолжает улыбаться, словно забывает обо всём на свете — о боли, когда-либо причинённой и той, что будет причинена — и панически кричит внутри, когда не может просто убрать ту с лица, эту проклятую патологию. И успокаивает всех остальных спокойной улыбкой, когда Призрачный рыцарь приезжает раненым в свой замок. Рыцарь предал свою клятву почившей королеве и принцессе — но Юни от этого не грустно. Юни все придумала заранее. Ей не страшно стоять перед белым королём, лишь зудит где-то под ребрами в предвкушении — догадается, или нет? Нет, не догадался — радостно хохочет внутри, и расплывается в дружелюбной улыбке под встревоженными взглядами окружающих её подчиненных, обнимая Гамму мягко, словно мысленно прося. Не вмешивайтесь. Юни ощущает кожей, как подозрение Джессо увеличивается пропорционально её показному дружелюбию, и улыбается ещё шире, мягко кивая болванчиком. — Тебе не страшно? И часики внутри — мирно отсчитывающие что-то — останавливаются. — Нет? — Юни чуть нервно хихикает, и продолжает покачивать ногами, словно она и вправду ребенок, а не проклятый босс мафиозной семьи, — Ты не страшен, Бьякуран. Страшнее — безумие, дремлющее в твоём кольце. Юни рассматривает оранжевый камень, расправляющий крылья на чужом пальце — точь-в-точь как у её пустышки, живой и разумный — и улыбка становится чуть шире, когда сердце внутри становится горячим-горячим. — Могу ли я пригласить Гамму? Всё же, он — моя правая рука, — Юни наклоняет голову, и повторяет ещё раз, когда тон голоса понижается непреднамеренно, предупреждая, — Я не буду подписывать документ об объединении наших семей без присутствия оного. Будущий — или уже нынешний глава Мельфиоре скрывает шок слишком хорошо — и хохочет громко, даже истерически неверяще, что все так просто оказалось. Так, что их бы услышали обязательно, не будь здесь звукоизоляции. И улыбается тот тоже, довольно-предвкушающе. — Раз уж Юни-чан так хочет, чтобы её прихоть была исполнена, то да. Гамма заходит слишком быстро, словно так и ждал — и подлетает к ней, осматривая на ранения и странное поведение. И шепчем, наклонившись, словно поправляя наклонившуюся шапку. — Принцесса, ваш пульс слишком ускорен. Всё в порядке? Юни улыбается, кивая твердо и успокаивающе — конечно, все в порядке, игнорируя скептичный хмык Бьякурана. И берёт протянутые бумаги, просматривая каждый пункт, едва останавливаясь глазами на «передаче полномочий при признании о недееспособном состоянии». Ленивый взмах ручки, оставляющей её подпись — и вклад собственного отпечатка Пламени, подтверждающего надежность документа. Юни отставляет документ — но оставляет ручку, начиная лениво раскручивать её между пальцев, улыбнувшись довольно. А то, что Гамма не понял — ничего страшного. Юни может объяснять быстро и понятно. — Наши семьи объединяются, Гамма, в одну семью — Мельфиоре. Наша семья — Блэк Спелл, находится под моим главенством, Вайт Спелл — под надзором Бьякурана. Но Бьякуран является теперь главным боссом, а я — только второй, так что все вопросы… — взмах ручкой неловкий, и чернила остаются на её щеке, словно порез, — …к этому молодому человеку. Юни улыбается мило, как учила матушка — она не хочет слышать больше, как волнуется за неё Гамма, что взял её за плечо, начиная кричать от подступившего волнения и удивления — и видит, как напрягается Джессо напротив, как расширяются в неверии сиреневые глаза. — Что ты сделал, Бьякуран?! — Гамма рычит, в гневе выпуская Электро Вольпи, её любимых лисиц — и Юни пользуется моментом, пока никто не может ничего сделать. Пока Гамма отвлечен на Джессо, пока сам мальчик-Маре не может достать до неё, она может сделать то, что так долго хотела.

И распарывает себе горло той самой ручкой.

Кровь — теплая и тягучая, пахнущая соленым морем и пеплом — льется слишком быстро. Юни продолжает улыбаться, когда Гамма останавливается, в шоке рассматривая своего (уже нет) босса, и улыбается ещё шире, когда Джессо всё же старается остановить кровь, так быстро утекающую сквозь пальцы. Юни не хочет быть одурманенной цветами — поэтому сама погрязнет в собственных видениях. Всё же, безумие ей подойдет больше, чем равнодушие. Сначала, её заперли буквально в собственной комнате в том самом особняке, не давая ни с кем видеться, кроме своих — но Юни же хочет добиться своей цели? Юни ищет все, что похоже на ткань, лезвие, оружие — и с легкостью обчищает карманы входящих людей, пробуя на себе всё то, что нельзя было делать боссу Джиглио Неро. Но вот второму боссу Мельфиоре… почему бы и нет? Юни расчесывает шрам на шее снова и снова, пробует выступившую кровь на вкус — и встречает улыбкой вошедшего Джессо со своими несуществующими пока хранителями, пряча испачканные руки за спиной. И прикрывает глаза на доли секунд, прежде чем спалить всё в комнате дотла.

Пламя детям не игрушка.

Поэтому, когда просыпается в полностью белой комнате и в точно такой же белой рубашке, то смеется — смеется громко и счастливо, так, чтобы услышали все, кто мог и не мог бы услышать. Юни теперь просто сумасшедшая.

Сумасшедшая Аркобалено неба.

Юни рисует все, что хочет — и чаще на бумагах расплываются разноцветные кляксы, перемешанные, сливающиеся — нет, не в белый — в чёрный. Юни знает, как только цвета Пустышек сольются в один, позвав ее — это будет конец. Джессо приходит слишком часто, чаще наблюдая скучающе, сидя за тысячами стеклами-барьерами-километрами. Юни улыбается по-детски, махая рукой в сторону камеры в углу комнаты, и разрисовывает мелками комнату, заставляя ту зацвести диковинными цветами. И рисует радугу наверху, пока море заливает ракушку, не давая той вздохнуть. И стирает первый цвет — желтый — когда снова просыпается от кошмара. Теперь, к сожалению ее, определяющего реальность. Дышать становится все тяжелее — но разве это остановит ее? Юни продолжает улыбаться, когда к ней приходит Шоичи, и сидит спокойно, не давая повода для гостя, чтобы тот мог перенервничать — все же Юни безумна и опасна только для себя, не окружающих. И снова раскрашивает небо, тут же отдавая рисунок сидящему слишком уж прямо «хранителю» солнца Маре. — Шоичи-кун, твое солнышко слишком фальшивое, — Юни мягко треплет по голове юного изобретателя, и кивает поощрительно, довольно шепча на ухо, наклонившись близко-близко, — Не переживай, я прикрою тебя перед Бьякураном. Делай то, что задумал с Тсуна-саном. Делай то, что прописано в твоей роли. Шоичи бледнеет, все же хватаясь за живот, и его уносят розоволосые Червелло — Юни хочется их разобрать по частям, узнать, что же скрывает пустая полость под оливковой кожей. Но сдерживается, продолжая улыбаться. Иногда Джессо приходит один — и говорит долго, заинтересованно расписывая все краски и преимущества объединённой Тринисетте. Юни наклоняет голову, показывая, что слушает — но ей это не интересно, как бы Джессо этого не хотел. Юни не отдала ему свою душу ни в первый, ни в последний раз — и не сделает это сейчас. Юни — девочка жадная. Мама научила ее делиться эмоциями — но не любимыми игрушками. Юни расплавляет мягкие ткани, словно пластилин, когда её люди находятся при смерти — и долго-долго смотрит подолгу в камеру, не улыбаясь. «Мы договаривались, Джессо». Джессо мальчик умный — больше он так не подставляется, отправляя уже своих людей на битву с Сильнейшими — и Юни выдыхает, царапая ногтями кожу на ключицах, шее, руках. Пламя внутри слишком быстрое, недовольное, капризное, как Равновесие над их головами. А Пустышка-игрушка на шее становится холодной противовес сердцу внутри. Видения больше похожи не на гладь прозрачную моря — а болотный зыбун, все больше и больше затягивающий. Юни хмыкает, когда белые рукава смирительной рубашки намокают (провалиться под гладь синевы не дает что-то, выталкивая), и садится неаккуратно, смотря вниз. Юни не надо смотреть, чтобы знать — поэтому хмыкает, шипя весело на отражение Савады в воде: — Весело было разрушать кольца, Тсуна-сан? И смеется громко, когда мужчина отшатывается на секунду, словно узнавая кого-то. Юни думает, что им стоило свидеться раньше. Они виделись, да — издалека и отстраненно, зная о существовании друг друга — но никогда не стремились к более близкому знакомству. Ракушка спит на дне моря — Радуга сверкает на небесах и глади морской. Им никогда не пересечься, пока Море не выйдет из границ и не разольётся. — Ты похожа на него, — Савада — такой уставший — всё же садится напротив, и смотрит прямо в глаза, что-то высматривая. Юни может не улыбаться — ей хочется скорее что-то сломать (желательно, себя) — но лишь усмехается устало, накручивая полоски ткани на тонкие, неровные от шрамов запястья. И отворачивается от своего отражения, улыбающегося не её улыбкой. Зеркала Юни не видела очень давно — ведь все собственноручно разбила. Она устала видеть не свою эмоцию на собственном лице. — И ты — на него. И на меня ты тоже похож, — и поворачивается, подползая аккуратно ближе. Как бешеное животное, приноровившееся — бить или не бить? И мягко берёт чужое лицо в ладони, поворачивая лицо к себе. Кривая улыбка выползает оскалом знающего — ведь она видит то же самое, что и в себе. — Ты же знал, что Джессо убьёт тебя? И всё равно пошёл? Как и она. — И подстраховался, — и слышится между строк «как и ты», пока Юни плачет-смеётся, захлебываясь во сне. О, нет-нет-нет, она-то не подстраховалась. И то, что смерть Аркобалено была не напрасной — тоже нет. Юни шепчет бессмысленные фразы, лежа на холодной глади стекла, пока горячие (холодные, обвитые лилиями) руки гладят её по голове, как маленького ребенка, и открывает глаза. Теперь — Ракушка треснула. Только вот Море просчиталось — у Ракушки не было никакой жемчужины. Та просто растворилась по желанию создательницы. Юни смеется снова, хохоча как в припадке, и позволяет скрутить себя обманчиво крепкими путами, сковывая радость где-то в глубине, там, где горят семеро дьявольских огней — и прикрывает глаза. Скоро — совсем скоро — Юни сможет выйти на карнавальную сцену. В отражении воды она видит лишь голый череп, опаленный жадным Пламенем. И криво улыбается, расплескивая капли воды по стене. Интересно, она сможет увидеть Санта Муэрту? Юни бы тоже поучаствовала в карнавале мертвецов — ведь смерть — это праздник. Но она устроит свой собственный. Юни обнимает каждого, и улыбается разочарованно, когда её не обнимают в ответ, кривя губы в подобии улыбки. Пустышки требуют все больше Пламени. Поэтому Юни обнимает своих стражников, ведь Погребальные венки такие милые, когда не хотят убить её, заставляя сгореть заживо, и тянет-тянет по тонкой нити Пламя чужое, направляя в Пустышки. Потому что те — внутри неё. Юни бежит в тёмном сне, так противоположном её реальности, и вспоминает, как не верили ей Аркобалено, пока были живы. Что они — тоже смертны. Что им тоже придет конец. Что Юни — именно ей, а не кому-то другому — придётся их воскрешать. Да, ей. А на что вы надеялись? Юни улыбается во сне Верде, пока анестезия не подействует окончательно — и лично, после, раздаёт Сильнейшим красивые муляжи, так похожие на настоящие. Пока реальная часть спит внутри неё, ожидая своего часа. Юни проводит пальцами по шрамам, ощущая неровности под кожей, и хмыкает, одевая новую рубашку, пахнущую порошком и лилиями, и тянет обманчиво-спокойного Закуро за рукав, заставляя того позволить ей выйти. Джессо уверен, пока Юни под присмотром ближайших к нему, все хорошо. Юни ничего не испортит, не напортачит. Юни рвёт цветы, делая венки из календулы и ромашек, и улыбается спокойно, когда все поделки сжираются чужим Ураганом. Спасибо Шоичи, тот все же посылает к ней Червелло, тоже для присмотра, как говорит Бьякуран. Юни не верит ни тому, ни другому — ей бы себе для начала поверить. Но она улыбается, когда Червелло приходят к ней — уже без Ирие за кукольными спинами — и увлеченно свистит под нос надоедливую колыбельную, устанавливая маленькую камеру на столе. И прищуривает глаза, разбивая камеру в углу нагло отверченным из туалета краном. Юни знает — тому, кто должен был бы первым поднять панику (привет Бьякурану, ушедшему с головой в подготовку Чойса) — поэтому она может начать творить самые безумные идеи, приходившие когда-либо в голову. Юни вдыхает глубоко, мурлыча заевшую мелодию, и улыбается прямо в камеру, когда та тихо пиликает, подтверждая соединение с проектором. — Я протестую, — камера спускается ниже, приближаясь к шокированным Вонголе и их союзникам, и Юни улыбается ещё шире, видя недоверие Джессо, — Всё же, я остаюсь вторым боссом Блэк Спелл, правда, Бьякуран Джессо? — Эта девочка… второй босс Мельфиоре? — Савада-подросток выглядит слишком испуганным, и Юни чуть виновато отводит взгляд, переводя внимание на Аркобалено солнца: — Так значит, это была и вправду ты? Ты повзрослела, Юни, — Реборн улыбается редко, но Юни рада, что он все вспомнил. И понял. Юни улыбается весело, молчаливо подтверждая: «да, это была я», и ловко поворачивает экран: — Приветствую каждого из Вонголы, — и поворачивается к Бьякурану, улыбаясь чуть более ехидно, — А каждый из Мельфиоре и так меня знает. — Откуда ты достала камеру, Юни-чан? — Джессо улыбается не менее противно, и девочке кажется, что у неё на зубах скрипит сахар, — Да и твой голос не имеет значение — только у меня есть право решения. Особенно после твоей попытки наложить на себя руки, Юни-тян. — Хм, я понимаю, — Юни сжимает губы, закрывая глаза, и чуть опускает голову, словно задумываясь. И встает решительно, выходя из угла обзора, и чувствует, как кипит недовольно внутри кровь, пока руки держат пустышки-копии. Пока из передатчика звука доносится шокированное молчание, переходящие в взволнованные перешептывания, Юни отодвигает белые шторы, позволяя яркому солнцу проникнуть в комнату. — В таком случае я… — тихий щелчок, и порыв ветра врывается в комнату, растрепывая волосы, -… ухожу из Мельфиоре. И садится на подоконник, пряча дрожащие от нетерпения руки за спину: — Как Аркобалено Неба, я не позволю драться ради части Тринисетте, — Юни садится на подоконник, перевешивая ноги в пропасть, и улыбается предвкушающе-безумно, прежде чем опасно наклониться вперёд, — Я отменяю игру в Чойс! Юни смеётся громко, когда в неё летит Ураган Закуро — словно снова вернулась в добровольное отшельничество — и падает вниз, широко раскрывая руки. Портить планы Бьякурана — словно играть в дурака с шулерством. Кто быстрее скинет карты? Кто обманет неверным тузом? — Ты знала, что Шоичи переместит нас в будущее? — Юни поворачивает голову, рассматривая хмурого Реборна, и легко пожимает плечами, падая на кровать. Новое платье слишком мягкое и теплое — Юни больше привыкла к жесткой ткани смирительной рубашки, сжимающей руки и плечи в тисках. Не всегда. Но слишком часто. — На следующую ночь, когда мама умерла, я увидела сон, — Юни поворачивает голову, и не скрывает то Пламя, бьющееся в агонии в зрачках, — Сон, в котором Аркобалено умирали. А потом появляетесь вы, дядюшка. И причина — Пустышки… — …поэтому, я решила, что если хочу спрятать Пустышки, то нужно спрятать их на самом видном месте, — Юни сжимает руки лишь чуть-чуть, и осколки игрушек рассыпаются в её руках, сверкая. Юни поднимает взгляд, Юни оскаливается в довольной ухмылке, когда на ней скрещиваются взгляды, пугающие, испуганные… — Принцесса, — она поворачивается, отвлекаясь от рассматривания черного Неба, и смотрит на такого разбитого Гамму, ощущая, как щемит где-то под ребрами, — Почему… вы так поступили? Юни молчит, рассматривая верного рыцаря своей матери, и едва поднимает уголки губ, хлопая рядом с собой по земле. Ночь холодна, оседая мурашками на коже — но Юни кажется, что её тело расплавляется вживую, оголяя кости. — Потому что я так решила. Я не хотела быть чьей-то игрушкой, Гамма. Я захотела решать сама, как и мама, — и кривит улыбку, отвернувшись, — Прости, что заставила волноваться. — Прости, что не смог защитить тебя. Юни слишком резко поворачивается к Гамме, и позвонки звонко хрустят — она лишь смотрит неверяще, и быстро-быстро отрицательно качает головой, едва повышая голос: — Нет, Гамма! Ты не… — Я оказался слишком слаб, и ты не смогла опереться на меня, принцесса, — мужчина словно не желает слышать ничего, и Юни коротко выдыхает, вставая резко, поднимаясь на ноги. — Гамма, послушай меня, пожалуйста. Внимательно. Я же сказала, что это было моё решение, и только я принимала его, независимо от обстоятельств. И раскрывает руки широко-широко, улыбаясь также: — Давай обнимемся. Пожалуйста? Её резко обнимают, притягивая к себе, и Юни щурит щиплющие глаза, утыкаясь лицом в пиджак, пахнущий грозой после дождя. К сожалению, Юни уже не может плакать. Слезы просто высохли давно. Она клянется себе, что это были последние её объятия. — Лар-сан, помните, вы спрашивали, зачем мне Пустышки? — Юни шепчет тихо-тихо, чтобы не разбудить никого из спящих, и ложится рядом, чтобы их головы были на уровне друг друга. -… Я рассказала дядюшке Верде о будущем, что видела, и предложила решение, — в груди пылает слишком сильно, и Юни позволяет Пламени вырваться за пределы тела. Слишком больно — и Юни улыбается в последний раз, устало и обреченно. — Я предложила вживить все Пустышки в своё тело. — Ты уверена? — Юни поворачивает голову, видя холодный зелёный взгляд ученого, и коротко улыбается, кивая: — Если «вживление» пройдёт успешно, то я смогу начать воскрешение намного раньше, что повысит шанс на успех. И закрывает глаза послушно, вдыхая сладковато — противный запах анестезии. Всё ради будущего, пахнущего горелой плотью и солью. Пламя больше не может сдерживаться по желанию — Юни жарко, даже горячо, ей плохо — под тонкой кожей плавятся органы, пока Пустышки внутри жадно звенят, требуя больше и больше. Выделение Пламени из пустышек слишком мучительно. Юни падает на коленки, не слыша уже никого — и обнимает себя крепко-крепко, пока её тело горит заживо.

Юни просто никто не спасёт. Даже главные герои.

Юни улыбается широко, сквозь слёзы боли, ощущая, как кожа начинает сползать, и…

исчезает в яркой вспышке, прекращая свои страдания.

Юни просто не

боится

смерти.