Янтарь и яшма

Это произошло зимой. Тогда, когда холод прошивал рыхлые доски похоронного дома студеной нитью, а снег походил на стерильный сахар, и всякое восхитительное волшебство становилось незатейливой обыденностью. Размытый кусок луны неряшливо приклеился к небосводу, будто собираясь вот-вот отвалиться, звезды стесались до черных костей, впившихся в темное, ожиревшее брюхо ночи. Было до омерзения холодно, как подметил милый друг. Счастье — обоюдное и приютившееся — пахло стынью и кое-как приготовленной в промерзлой сырости горячей похлебкой. А-Цин чихнула. — Даочжан, расскажи что-нибудь, — попросила она, подталкиваясь к боку Сяо Синчэня, как к печке. Сяо Синчэнь задумчиво поежился. — Кажется, я исчерпал запас своих рассказов еще прошлой зимой. — Да уж! Истории у тебя были — одна скучнее другой. Сяо Синчэнь улыбнулся, не подвергая слова А-Цин ни малейшему сомнению. В устном повествовании он и правда был весьма неумел. — Ты уж, коль просишь, дай хоть тему для рассказов, — лениво отозвался милый друг. В отличие от А-Цин, он устроился с другого бока Сяо Синчэня, но еще более нахально и раскованно, изредка поглаживая рукой туго затянутый даочжанов пояс. А то и ниже. — Авось и у меня что-то найдется для твоей скуки. Все равно в такую холодину не уснешь. — Тьфу, да кто тебя хочет слушать? От твоих историй и вовсе уши вянут! Желая избежать препирательств между милым другом и А-Цин, Сяо Синчэнь тут же встрял: — А-Цин, мне действительно было бы легче, если бы ты спросила что-то определенное. Я уже рассказывал тебе про ночную охоту, но ты осталась недовольна. В этот раз ты хочешь услышать что-то другое? А-Цин как будто крепко задумалась. Пару мгновений они провели в тишине. — Ты рассказывал про одаренную и красивую заклинательницу с твоей горы, которая, спустившись, встретила любовь всей своей жизни. Может, и тебе встречалась девушка, с которой ты хотел бы провести остаток дней? — Нет, такой девушки мне не встречалось, — ответил Сяо Синчэнь. Нежность, топившая его сердце, глухая, тягучая любовь накрыли его, стоило услышать этот вопрос. Он встретил мужчину, с которым хотел бы быть до конца времен. И тот ответил ему тем же. Безликий огонь лизнул внутренности от этого осознания. Даочжан улыбнулся своим мыслям, своему сердцу. В мякоти зимней тишины то слышалось явственно и остро. — А хочешь, я расскажу? — предложил милый друг, выбив землю из-под ног Сяо Синчэня. Опешив и забывшись, даочжан даже повернулся лицом к тому. Слушать о продажных женщинах в который раз Сяо Синчэнь отчетливо не хотел. Но что еще хуже — слушать о той, что могла задеть любимое сердце. — Да о чем ты можешь рассказать? — фыркнула А-Цин. — Любая уважающая себя девушка должна держаться на приличном расстоянии от тебя, прохвост. Милый друг неожиданно засмеялся. — То-то ты так близко возле меня вьешься. Без язвительной перепалки так и не обошлось, на что Сяо Синчэнь беспомощно вздохнул. Про себя он подумал, что, наверное, это неплохой способ согреться, А-Цин так и вовсе почти скинула с плеч одеяло, что-то горячо выспаривая у дорогого друга… Тот отвечал едко и лениво, из-за чего перебранка быстро сошла на нет. А-Цин дулась недолго. — Даочжан, может тогда ты расскажешь про девушек на вашей горе? — Вот прилипла! Если тебе так нравятся девушки, то зачем даочжана в это впутывать? — усмехнулся милый друг, вызвав смущенный смешок у Сяо Синчэня. — Ты!.. — А-Цин проглотила бранное слово, неопределенно взмахнув краешком одеяла. То шершаво мазнуло по щеке даочжана, но он даже виду не подал, весь — неумолимое внимание. — Друг мой, уверен, А-Цин интересно было бы послушать тебя, — ненавязчиво предложил Сяо Синчэнь. Вслух он бы ни за что не признался, что куда интереснее было бы послушать ему самому. — Хорошо, даочжан, — отозвался милый друг. — Так вот: история эта произошла несколько лет назад. Однажды молодая, красивая девушка… — А ты тут при чем то? — недовольно поинтересовалась А-Цин. Милый друг насмешливо фыркнул: — Притом, что она была влюблена в меня без оглядки. — В тебя? — завопила А-Цин. — Она что, была слепой? — А ты имеешь что-то против слепых? Лихо, подумал Сяо Синчэнь, они друг друга стоят. — Как она была хороша! — между тем продолжил милый друг. — Во всем белом, будто молочная жемчужина. Фигура у нее словно из драгоценного нефрита — каждый изгиб тела взлелеян самыми нежными лучами солнца. Вся она — переплетение лунного света, непорочная и до невинности наивная. Волосы — как ночной ветер — черные и легкие, шелком целующие кожу. Глаза — будто речные туманы, спокойные, но теплые. А какая у нее была задница… — Это можно опустить, — тут же оборвал Сяо Синчэнь. Распухшая даочжанова тьма слизала связные мысли, увязнув в черном всплеске какой-то невыносимой жажды, томления боли, словно в грудь запустили целый колчан острых стрел. Что-то злое взрезало эту тьму — белоного бегущая ревность. Он не такой, не такой, не такой — другой, уступающий, с мучительно безликой, белой линией сквозь лицо и сердце. — Лучше бы ты сказал что-то хорошее даочжану! Вишь, как разговорился! А что ты в последний раз сказал ему, а? — Что он выглядит чуть лучше, чем картофелина, которой я выцарапал глазки. Вопреки тому, как Сяо Синчэнь рассмеялся на эти слова, когда услышал их впервые, сейчас он горько зарыдал внутри, глубоко, под сердцем. В один момент он ощутил себя ничтожным. Любимый человек, с таким запалом говоривший о прошлом, о тех, кто касался его души и ума, оказался на вкус лезвием ножа у горла, острой иглой у сердца. Как он мог спокойно сносить это? Стойко держаться, когда ему наживую жгли грудь? — Все в порядке, А-Цин, — даочжан насилу улыбнулся, бледнея, как забывшийся в стенках городка туман. На долгие секунды Сяо Синчэню стало холодно и больно. Задрожали внутри тела мышцы. Позволив омыть себя этим резким, холодным ощущением, как зимним ветром, впуская в каждый уголок души, даочжан безрадостно захлебнулся ледяным восторгом: как милый друг умел говорить! Когда говорил не о нем, не о Сяо Синчэне. Когда вспоминал девушку, нежно влюбленную в него, забывая, как крепко, самоотверженно любит его другое, сжавшееся в неуютности горечи даочжаново сердце. А-Цин же рассвирепела. — Совести у тебя нет. Где она должна быть… кое-что другое отросло! — Прилично так отросло, на зависть. Даочжану нравится. Сяо Синчэнь их не слушал: в груди вышило бездумным и неизысканным, грубым, как холщевое полотно. Суетливым движением мысли выложив внешне ложное спокойствие, незаслуженное спокойствие, он спросил сам себя: что с ним? Растворяя сердце в кипятке ревности, выжимая влажные от вскипевшей крови жилы — вот что с ним сотворила любовь! Голодная и свирепая, она обглодала его начисто. Что она там оставила, напоследок — выпивая боль, как чашу с супом, Сяо Синчэнь ощущал себя нагим, разодранным, как оголенный в раненной плоти нерв. В голову полезло всякое, непрошенное. Нечестное. Милый друг избрал его, всучил в худые даочжановы руки свое черное, горькое сердце, а тот все еще сомневался, все еще дышал призраками прошлого, утонувший в липкости опасений и тайн. Как он мог сомневаться, как мог думать о том, чего не произошло? Но сидя рядом с милым другом, Сяо Синчэнь хлебал уксус — без закуски. — И что же было дальше? — наконец, хрипло спросил он. — Если тебе интересно, покатал ли я ее на своем ху… Сяо Синчэнь мгновенно прервал этот поток непрошеной пошлости: — Не выражайся так перед юной девой. «Мне не интересно», — бесчестно зарыдало даочжаново сердце. Стараясь убедить себя, что ему наплевать, с кем милым друг злорадно сгонял похоть, Сяо Синчэнь неосознанно прижался к нему ближе, мазнув самим собой, как непоглаженный уличный кот. В ответ его обняли еще крепче, тягуче, мягче. Еще шаг — и совершенно отчетливая интимность. — Да, она была весьма хороша собой, — продолжил милый друг. А-Цин зафыркала с другой стороны, но ничего не сказала. — Красивая, талантливая, честная. Неподкупная как судьба. Чистая. Достоинств в ней было — хоть ж… э-э, ртом жуй! И все же, ее влюбленная настойчивость меня раздражала. Куда бы я не шел, где бы от нее не прятался — она всюду находила меня, словно все наши дороги скрещивались, как мечи. Мы частенько дрались… — Дрались? — опешила А-Цин. Милый друг раздраженно фыркнул: — Хватит перебивать, мелочь. Да, дрались. Она же была заклинательницей — носила красивый, длинный меч, верно стоявший на страже праведного пути. Наши взгляды на жизнь… не совпадали, как бы ей того не хотелось. И вот, однажды, из-за одного инцидента она просто оставила меня в покое, и я весьма ей за это благодарен. Тогда из нас бы точно не вышло душевной пары: мне казалось, мы слишком разные. Всё верно, подумалось даочжану, описанная девушка и впрямь не смогла бы принять такого, как милый друг — крепкого и острого, будто вино. Было в нем что-то темное, жуткое; непостоянство коварства, изменчивость и хитрость улыбки во тьме. Изнывающая тоска сердца. Дорогого друга хотелось любить, как любят мир впервые узревшие, впервые услышавшие. Как любят жизнь тонущие. — Я уверена, ты все это выдумал, — подвела итог А-Цин, зевнув. — Но, так и быть, поверю тебе для вида. Не зря же ты столько подробностей сочинил. Да и девушка по твоему описанию мне понравилась — она бы могла стать мне доброй сестричкой. — Да уж, — едко кольнул милый друг. — Помогать всем убогим она любила. Опасаясь, что сейчас вспыхнет очередная бытовая ссора, Сяо Синчэнь серьезно встрял в разговор: — Ну всё, всё. Давайте расходиться спать. Даочжан мягко вырвался из чужих объятий, взял на руки А-Цин: она уже больше походила на разваристый пельмень, истома дремы накрыла ее и лишила привычной бойкой реакции на подначивания. Отдав ей еще и свое верхнее одеяние, Сяо Синчэнь плотно укутал девушку, спасая от ночных сквозняков. Тяжело вздохнув, он вернулся к милому другу. Тот вскинулся веселым: — Ревнуешь! По глазам вижу! Сяо Синчэнь не посмел отпираться, улыбаясь вымученно и горько. Он наклонился, целуя милого друга в лоб: нежно, ошеломительно нежно даже для самого себя, позволяя впитать весь изгиб мягких губ. На мгновение проступили обнаженные линии разбитого кислой ревностью сердца, а после — спрятались под белым спокойствием одежд. Дорогой друг внезапно странно фыркнул: тоже горько. Горячие пальцы скользнули за шею, и даочжана поцеловали пылким, страстным ртом. Умный рот, губы — воина, решительные, смелые, властные. Безумие заколотилось под ребрами. — Я не люблю настойчивых женщин. А ты как раз по мне — покорный и податливый, — усмехнулся он в горящее лицо даочжана. От этих слов жарким облизнуло золотое ядро. Сердце стало легким, послушным и бесформенным, как степной ковыль. Ревность схлынула, оставив кипяток сердечной отрады, заживо сварив внутренности. Как много, как удивительно много, мог с ним сотворить этот человек! Любимый человек. — О, — бессмысленно выдал одуревший от радости Сяо Синчэнь. Всё становится мягче, тоньше, интимнее, когда милый друг вот так близко, залезает через рот в сердце — как кровь. В глазницах начинает зудеть, будто под веками собралась пыль. Вонзается неуступчивым, ошеломительным огнем в кости. Пугающий, горячий голод сжался внизу живота. На долгую секунду с милого друга захотелось вытребовать страсть, найти ее в каждом уголке его тела, вытащить на свет, испить. — Как растворяется алый закат в ночи, так растворено мое сердце в тебе. Всё, что ты попросишь, всё, что захочешь… Я для тебя, — кивнул Сяо Синчэнь в итоге, не находя более разумных слов от горячки тела. — Вот и хорошо, даочжан, — с ленцой протянул милый друг. Его горячая ладонь сжала запястье, как тугой браслет, утянула в другую комнату, и Сяо Синчэня повело. Опаляющая, звериная, могучая страсть, спеленавшая тело огнем, овладела им настолько, что он с покладистой легкостью сел на колени перед милым другом. Нежнорукий, Сяо Синчэнь мягко коснулся ткани чужих штанов. Какая была в этом интимность, горящая на кончиках пальцев — раздевать другого человека, любимого человека, желанного человека! «Я так долго за тебя боролся…» — заныло в мыслях сладким. Он целовал оголившуюся теплую кожу, водил носом между небрежно очерченных мышц живота и ощущал внутри жар, протекающий по телу, будто его томят в чаше. — Даочжан, не сдержусь — в глотку суну, — хрипло обозначил милый друг. Красиво, честно, подкупающе. Слова эти превратились в горячий кулак, втиснутый внутрь живота, кулак, сжавший золотое ядро жаркими, отяжелевшими пальцами. От нахлынувшего горло Сяо Синчэня ссохлось, и он смог найтись только кратким, до безумия скудным: — Я не противлюсь. И когда же милый друг успел с ним это совершить? Сорвать горящее таинство его непорочности, будто ветер — плохо закрепленное выстиранное белье или сухие осенние листья. И оставалось только мимолетно, бегло, томительно вспоминать: тишина тел, близость сердец, раскиданные впопыхах звезды. Вспоминать, как мягкий жар и иссушающий свет сливаются ниже золотого ядра, как заходится дрожь, влитая под кожу, под мысли, под вены, как все это ярко, интимно, лито, гибко, будто они оба становятся лозой, как жилы тела становятся пламенными нитями, вшитыми в кости. Милый друг словно всегда знал, что делать. Уверенный, непоколебимый, властный. Сяо Синчэню хотелось относиться к нему как к драгоценности, брать в свои ладони, нежные и аккуратные, показывать, сколько в нем любви. Хотелось скользить дыханием по его коже, прижигая губами то тут, то здесь, ощущать с захлестывающей радостью, наслаждением, как напрягаются мышцы и сводит дыхание у милого друга. Гладить его по бедрам, ягодицам и пояснице, оставляя незримые следы, окунаясь в удовольствие — чистое, яркое, усмиренное. Элегантное, схожее с лебедем, садящимся на водную гладь. — Страсти в тебе на сотни, даочжан, — вкрадчиво засмеялся милый друг. Что-то будто душило его, огромное, горячее, высушивающее его голос, дыхание. Выдохи — быстрее, жарче, и слова — кратче, нежнее. Сяо Синчэню нравилось, когда он становился таким. Чудовищно заводящим, грандиозно величественным, непомерно нужным, непобедимо властвующим над чувствами и телом даочжана. — И лишь для тебя. Дорогой друг внезапно застонал — открыто, бросаясь на колени и сам. — Хорошо с тобой. Горячо с тобой. Хочу только с тобой… — шепотом облил он даочжанову шею, беспорядочно, безутешно целуя, куда мог. Намертво врастая в кожу дыханием, дрожью. — Страсть как нравишься! Только ты… Только с тобой… До самой смерти. Я обещаю. К черту девок! К черту, к черту, к черту! Только ты. Только твои руки — здесь…здесь…здесь… Он принялся водить ладонями Сяо Синчэня по своему телу, то прижимая к сердцу, то к золотому яркому ядру, а потом — резким, сладким — к паху. И медленно, жарко толкнулся вспухшим в нежные даочжановы пальцы. Их прожгло так, будто к жилам приложили раскаленный прут. — Эти руки должны быть только на моем теле. Слышишь меня? Слышишь?.. В комнате теперь их было трое: Сяо Синчэнь, милый друг и красноликая страсть. Тот страшный жар, утонувший глубоко в животе, те руки, касающиеся всего, чего коснуться могли и хотели, те губы — кровь! Разрез нежной кожи! — всё было для даочжана, всё только ему одному. Никогда ему еще не было так хорошо и понятно, весь во власти этого ощущения, он судорожно прижал ладони к груди милого друга. Сердце под ними билось гулко и с жаром, почти быстро, примыкая к рукам. Их разделяла кожа и переплетение ребер, но даочжан все равно слышал его зов. Могучий, повелительный, непоколебимый, вечный. Бессмертный зов любви. Не имеющее голоса, говорившее с Сяо Синчэнем на другом языке, умоляющее быть услышанным, томясь и томя — вот какое сердце носил в груди милый друг! — Я не требую от тебя верности, — мягко произнес даочжан, не в силах осознать, что говорит его ртом: он ли сам или то, что в него вложили, чистое и светлое, укрощающее эгоизм и самолюбие, наготу души. Как много в нем было противоречий! Как много не его самого. — Мне и не нужны твои требования. Я требую этого от себя. Я хочу быть тебе верным. Только тебе, — слова впиваются в горло, как ошейник, тянут ближе, туже, и Сяо Синчэнь тихо кричит. Возглас — радость! Утонувшее отчаяние, живое объятие пламени. Чудо, порок, наслаждение — вот что такое милый друг! Всё то, что и звалось жизнью, понял в этот момент Сяо Синчэнь. Только с ним он был жив, только с ним он был самим собой. Даочжан так обнажен перед ним: лежит, голый сердцем, душевнораспятый. А милый друг — целует. Целует — мягкое, нежное, влажное действие — головокружительно, выкуривая дыхание и сердце из тела. Бескорыстность, несвойственная жадным, вывернутая до основ. Они целуются долго, голодно, торжествуя в разумах друг друга, как праздник. Сяо Синчэнь, вцепившись в чужое лицо, в волосы, жадничал дорогим другом, не собираясь делиться даже с темнотой, вылитой им на головы. — Я люблю тебя, — говорит даочжан после, и этим звукам тесно в словах, как в клетке. Разорвать бы грудину да вырвать сердце! Слова звучат вредно, кисло. Внутри — страшно, больно, горячо, будто ворочаются в подбрюшье тяжелые, жаркие угли, обернутые дрожащей, нагретой кожей. Милый друг молчит, и даочжан трогает его лицо: здоровое, живое, улыбающееся. Открытое, чем-то острое, как будто касаешься битого стекла. Но даочжану нравится, он любит эту кожу и смеющиеся губы, и колкие ресницы, наверняка черные, как земля, и даже клыки — отчетливо проступающие, когда милый друг прихватывает нижнюю, распухшую губу, заставляя замирать на долгую, влажную секунду. Он весь состоит из тактильного противоречия: мягкий и жаркий, как созревший на самой высокой ветке плод, но речи его и ум холодны, как сталь, характер тверд, упрям, неуступчив, и нет ничего, что он ценил бы больше жизни. Может, это и правильно, думает даочжан, выращенный как цветок под снегом. Может, так и надо, думает Сяо Синчэнь, целуя милого друга в шею, где кожа такая нежно-мягкая, беззащитно очаровательная. Будто подбирает места, где милый друг так открыт, так совершенен, успевая уловить, как по его шее, словно огромная бусина, прокатывается кадык. Даочжану нравится жаться к его крепкому, налитому телу, знакомиться с этой горячей кожей, под которую вшиты шрамы, с самыми закрытыми местами, выискивать мягкотелую страсть, безутешную и могучую, как шторм. Постигать липкость интимных слов, огонь чужого языка и тела. Милый друг в его руках превращался в костер — жгучий и дикий. В такие моменты Сяо Синчэню хотелось позвать его по имени. Отчаянно крикнуть, упасть в эти звуки, как в омут, разбить об них голос. Иногда даочжану было интересно: отчего тот стеснялся своего имени, так одурело оберегал? Возможно, его имя должно было стать наградой, вложенной в сердце. Но сейчас — оно залог того, что милый друг рядом. Тонкой рукой Сяо Синчэнь выскользнул из-под рукава, кладя ее на талию мужчины. И прижался еще ближе, крепко и бережно, как теплый плащ. Как броня от всего мира. «Я защищу тебя от всего. Я буду рядом», — произнес он мысленно. Он пытался согреть милого друга собой, заслонить от горечей всем своим влюбленным сердцем: исцеляющим, мягким и принимающим. В это время милый друг водил пальцами по даочжановым бедрам, будто обводя узор невидимого кружева, а после, крепко ухватив прилипшего к нему Сяо Синчэня, медленно встал. Вновь пригубил в поцелуе губы, словно сладкое вино, испивая долгим, нежным глотком. И между их губами скользит игривым и сложным, скользит необходимым и правдивым: «люблю». Люблю. Никому прежде милый друг не отдавал таких поцелуев, внезапно понимает совершенно оглушенный страстью Сяо Синчэнь. Никому. И никому больше не отдаст. Такая любовь бывает единственной. — Люблю… тебя, — завершает милый друг и дрожит чернотой ресниц. И в этот момент даже его тело звучит как ложь. Не произносят таким голосом такие признания. Будто бы милому другу вспороли грудь, живот, позволяя разглядывать любым посторонним его внутренности — петли кишок и тонкие, дрожащие нити души. Тонкочувственное вскрытие сердца, могильное отрицание — упорное и безукоризненное. Признание — щепетильное и страшное, как сгоревший на фоне заката родной дом: некуда больше вернуться, нет больше ничего внутри. Он вырвал всё, что имел, и вложил даочжану в руки. У обоих перехватывает дыхание, и оба долго молчат. Сяо Синчэнь заплакал бы от чужих правдивых, честных слов, если бы мог. Изнемогая от резких, острых, массивных, словно разбитые звезды, чувств, даочжан не мог плакать из-за отсутствия глаз. Только обнял милого, дорогого друга, как обнимают перед смертью. Он не мог надышаться, привести гул разума в норму, будто его самого вскинули, как рыбу брюхом — уязвимо и беззащитно. Любовь и благодарность — всё, что сейчас Сяо Синчэнь знал, чем мог себя охарактеризовать, чем мог разговаривать и дышать, в какой форме существовать. Долгие года Сяо Синчэнь путешествовал со своим одиночеством: непоколебимым, верным спутником, заменить которого смог только этот человек, дрожащий в объятиях, будто облитый холодной водой. Он жался в даочжана, как замерзший почти насмерть — в теплое одеяло, и все никак не мог натрогаться, влиться глубже, ближе, хватнуть еще больше, крепче, сильнее — и так, оставляя следы пальцев, ладоней и губ, безмолвной молитвы не бросать, опрокидывает на спину, безутешно вцепившись зубами в плечо. На пару мгновений Сяо Синчэню показалось, что ему раскинут бедра, тяжелые и жаркие, хранившие между щекочущее тепло, сокрытую интимность, куда беспрепятственно мог запустить руки милый друг, когда сильно, остро, властно забивал жар своего тела до самых даочжановых костей. Когда возносил его в млечную пустоту, вынуждал пережевывать наслаждение, как лакомство, и под веками белыми, горящими нитями вышивались птичьи созвездия, цветочные, сладкие поля, а в груди, нежно выгрызая желчь боли, разливалось первозданной, липкой тишиной. Но вместо этого милый друг ухватил его руки, прижимая ладони друг к другу, соединяя духовной энергией каналы ци. Белоснежным лизнула энергия даочжана темную энергию милого друга, бурлящую, вскипающую, насквозь пропитанную иглами, острыми, как горные, снежные ветра. Поначалу это было больно, как часто бывает впервые — вскрытие нутра, будто в грудь вошло мечом врага — а после отступило, ластясь и зализывая раны. И всё сплелось, застыло: худые горячие руки; гладкая и податливая, как вода, кожа; жаркий, подброшенный искоркой костра вверх стон; одуряющий запах чужого тела, млечно-сладкий, как родной дом; выцветшее, зимнее небо; лунные лучи, больше проходившие на скальпель, вскрывающие тугое брюхо ночи; души, сплетенные без конца и краю, без понимания, где начинается одна и заканчивается вторая. Вот каким восхитительным таинством оказалось парное совершенствование, как открыта нараспашку чужая душа! Горячая, как пожар во тьме, ревущая, прозрачная, искренняя, как неуловимый и неумолимый рок жизни. Сяо Синчэнь внимал всему и одновременно не чувствовал ничего, слившись костями и энергией с милым другом. Душа этого человека оказалась звонкой и величественной, как плач звезд в тишине неба. И сейчас, под этими дрожащими, плачущими звездами, Сяо Синчэнь слышит всю вселенную, весь мир, и разом — ничего. Безмолвие и боль залезают в его уши, и он, проглоченный грохотом крови, утопает в руках милого друга, в его грубой нежности, тает и позволяет — без кавычек, без оговорок — всё. — Ещё, — просит он, то ли хриплым шепотом, то ли раскаленным криком. Странно, что милый друг его слышит, но тому и самому не лучше — он стонет, щекочет нитями волос доверчивое лицо даочжана, и всё происходящее — фантастически невероятное, чудовищно непредсказуемое. Будто им обоим доверили управлять совершенно новым, только созданным миром, без объяснения по каким законам он живет. На мгновение под веками распустилось белой, жгучей пылью, увеличивающейся в размерах до целых звездных скоплений: Сяо Синчэнь увидел мир так ясно, словно в глазницы втекло сокровенным сотворением. Всё вокруг, доселе щетинившееся личной даочжановой тьмой, начало ссыпаться драгоценностями в руки: золото — с солнца, бирюзой выложило небеса, слюда застыла меж пальцев куском паутины, изумрудом выткало поля, серебром облило луну. В разуме пролетели столетия: долгие ночи, когда небо — молчаливое и безотлагательное — было покрыто облаками, как рыбьей чешуей, рыжее солнце, тающее, как теплая кровь, красные стежки истории, выткавшие победы и поражения, щебечущее в груди сердце, гвоздящее к бренному миру тяжелое золотое ядро, сам Сяо Синчэнь, вскипевший до белой пены… Затем всё оборвалось, превратившись в неясный, сбитый звук, какофонию. …Сяо Синчэнь пришел в себя многим позже: разбитый, наспех собранный, словно сама вселенная обернулась кошкой и принялась вылизывать его размолотые в звезды кости — вот, что он испытал с милым другом, когда тот подтолкнул его за край. Не было боли, не было усталости, не было ничего — словно существовала блаженная пустота по имени Сяо Синчэнь, заключенная в клетку взмокшего, ослабевшего тела. Пальцы судорожно, любовно сжались вокруг пальцев милого друга, вернув реальность на место. Вмиг стало холодно. И тихо. Настолько, что можно было услышать, как зима вышивает алмазной стежкой холод по дощатому полу. — Ты жив? — кратко уточнил милый друг. Сяо Синчэнь засмеялся, подтверждая, что жив он был более чем. — Лучше, чем просто трах, да? На этот раз даочжан не нашелся с ответом, забыв, как вообще пользоваться ртом. Для них обоих, понял он, это было впервые. Энергия потекла по духовным каналам, как чистое золото, яркое, сияющее и густое. Сяо Синчэню было так хорошо, так спокойно, будто всю его боль вылизали изнутри, заглянув даже в самые отдаленные душевные закоулки. Словно всё, чем он сейчас был — это любовью к милому другу. Простой, понятной, человечной, совершенно очевидной, примитивной. Все кости выдернули и уложили заново, всё перевернули вверх дном и встрясли, будто в него вошел весь мир, как клин, а после вырвал суматошно влюбленное сердце, омыл и остудил, вложил в грудь, на привычное место. Жизнь, пульсирующая в обе стороны, драгоценная и неугасаемая, затрепетала сердцебиением глубоко в груди. Тело словно переплавили в рассвет, зажгли светом нового дня. Сяо Синчэнь до странности хорошо ощутил: в его теле ему не принадлежало ни кусочка, всё — сверху донизу — было заполнено милым другом, лихой энергией, свойственной только ему, приветливой и бойкой, как летняя листва, силой. — Эх, даочжан, хорошо было! Но, погоди, я тебя все равно подомну под себя, вцеплюсь в загривок, точно непокорной сучке, да ка-а-ак выебу! Сяо Синчэнь остолбенел, вскинулся. Лицо мазнуло, будто разгоряченной щеткой. На мгновение вокруг всё закисло. — Что? Перегнул, да? Ты уж извини, я в этих ваших высоких словах не смыслю. — Как будет возможность — так и сделай, — смущенно согласился Сяо Синчэнь, едва отойдя от оглушающей страсти этого предложения. — Вот же… Бесстыжий даос! — заворчал милый друг с нескрываемым смехом. — Хоть бы поломался для приличия! И где вас таких делают… Задницу не надорви от радости. Спасая свое покрасневшее лицо, Сяо Синчэнь и вовсе отвернулся, пытаясь погрузиться в то радостное спокойствие, которым его одарил милый друг. В легкость и простоту, свойственные только детству. Милый друг же прижался сзади к худощавому и высокому, как травинка, телу даочжана своим — налившимся, зрелым и сухим, будто злак. У него было очень хорошее тело, честное. По вкусу. Но пахло от милого друга, почему-то, опасностью — той дикой, за которую хочется зацепиться, чтобы проверить бесстрашие нутра. Сяо Синчэню и проверять нечего — он не трус, он воин. Но ему страшно, будто любой неаккуратный звук, слог, стон намертво лишит его милого друга. Однако тот ничего не делал, только прижался ближе, ранено, оголено и странно, пальцами вычерчивая под лопатками что-то похожее на слова. — Что ты там пишешь? — улыбнулся Сяо Синчэнь. — Кто знает… Может, свое имя? — засмеялся милый друг. На мгновение — слабое малодушное мгновение — Сяо Синчэню показалось, что он сейчас продолжит, скажет; что-то произойдет, лопнет, зазвенит; какая-то тайна станет невыносимой для их тел, разорвет, разъест; крик, боль, вызов — спроси, спроси… А после стало тихо. Даочжан укротил дыхание и прислушался к ощущениям сильнее, чем когда-либо. Нестерпимость обожгла глазницы. — Это «океан»? — Ага, звездный… Скрип — словно заржавевшее сердце забывает, как двигаться, как работать. Сяо Синчэнь долго молчит, и глухота его голоса — острием под кадык. В итоге, он просто отнимает руку милого друга от своей спины, тащит поближе, к сердцу — слишком уязвимо для почти сорвавшейся тайны — и ведет кончиками пальцев по жирной вязи вен на предплечье, проступивших под кожей, как корни жизни. Мужчина сзади хихикает. — Ты очень приятный на ощупь, — смеется даочжан. Страсть, остывшая, ленивая, едва-едва ерзала под кожей. После пережитого прибегать к физическому контакту тел было бы кощунством, подумалось Сяо Синчэню. И он, утомленный, истомленный, обнимает себя горячими, крепкими руками милого друга и засыпает — слишком перегруженный произошедшим, чтобы попытаться его принять. Так они и лежат: как попало, то жарко, то холодно, жмутся друг в друга с невыносимой горечью любви, и каждому хочется сказать еще. Еще немного, чтобы свести все тайны на нет, но даочжан засыпает быстрее. Любовь тлеет в его костях, почти разложившихся от жара, переплавленных в дрожащую основу, каркас его тела и существования, и, кажется, что даже в них осталось что-то от милого друга, их единения, его сквозящая, мокрая темнота, непригодная для духовного здоровья. …Сяо Синчэнь просыпается, и тьма вылизывает его белые одежды, как голодный щенок. Зарывается исполинской мордой в те же самые кости, ворошит нутро, дышит. Она надвигается: неумолимая, впечатляющая, то ли кровь с дождем, то ли дождь с кровью. Пахнет болью и полынью. Даочжан оглядывается: во снах он всегда зряч. Белое и тонкое, как лунный луч, невесомое видение касается его разума. Тьма покорно ластится к этому млечному фантому, жадная и живая, огромная и непостоянная. Что-то странное было в этом сне, будто он невзначай попал… О! Это же она! Девушка, про которую рассказывал милый друг. Рассекая тьму, сотворенная из света, ласковая и пульсирующая, посреди хаотично подобострастной темноты она была плывущей луной: величественной, недосягаемой. Сяо Синчэнь, наконец, понял: это был не сон. Сам того не желая, он, без разрешения, попал в сознание милого друга, слившись с ним слишком тесно. Он тоже знал эту тьму, тоже ведал ее предназначение, тоже умел ее ощущать. Тоже целовал ее и гладил руками, когда милый друг открывался ему, позволял исследовать голыми пальцами самые острые, заточенные выступы души. Уходя вглубь сознания, бродя по нему, как в рассерженном ночном лесу, Сяо Синчэнь следовал за нею, невыносимо не желая отводить взора от призрака девушки. Навечно бессмертная в чужой памяти, она пузырилась, как морская пена, гладкая и безостановочная, лилейная, чудная, мягкая. Красивая. Внезапно она обернулась, прошив Сяо Синчэня насквозь. Улыбчивое, доброе, открытое лицо, беспрекословно прекрасное, но лицо его собственное, смягченное женским очарованием, сглаженное лаской черт — и глаза. Серые и чистые, как мир после дождя. Из-под длинных молочных рукавов стекали белые, округлые капли девичьих нежных кистей. Тело, скроенное чуть по-другому, чем его собственное. Видение растворилось, но прилипло как кошмар. Жутко-жгучая ревность, вплетшая свои корни в грудину, меж ребрами, отступила, оставив внутри могильную пустоту. Откуда милый друг настолько хорошо знает его лицо? Если только… — Какая встреча, даочжан Сяо Синчэнь! — едко улыбнулась тьма. — Тебя сюда не звали. С каких пор праведные святоши заходят без приглашения в чужие души? Сюэ Ян смотрел на него. Лицо злое и красивое, как Сяо Синчэнь и помнил. Когда он встречал его последний раз, тот был наделен черной смолью глаз и медом ланьлинских одежд. В этот момент Сяо Синчэнь ощущает себя предателем и преданным. «Бывало, изобьют так, что дышать неохота — только выпивка и помогала» «Я много где успел побывать, много что видел» «Видимо, не был ты, даочжан, мальчишкой, опьяненным властью, ослепленным обманчивой вседозволенностью, каким был я» «Нельзя тебе меня видеть, даочжан. Нельзя, нельзя…» «Знаешь, никто нежности меня не учил. Боли только…» «А вдруг я — убийца! Твоих мерзких людишек в землю укладываю, как червей?» «Ненавижу, ненавижу, всю жизнь испоганил, проклятый даос, да чтоб тебя, святоша премерзкий, да я тебя…» «У тебя такие красивые глаза, даочжан. Серые, теплые, мягкие» «В сумерках горячки спутал тебя с иным человеком. Тот был нелепым, глупым святошей» Сюэ Ян. Захлебнувшись сгустком непроглоченного крика, Сяо Синчэнь упал на колени. Он полюбил безымянного юношу со сладкими губами и острым языком, с неряшливыми шутками и доверчивостью пострадавшего ребенка. Но милого друга, разгрызшего его сердце, как краснобокое яблоко, никогда не существовало. Возле него все эти года был Сюэ Ян — полный черной, тяжелой злости, ненависти и сгнившего рассудка. Зачем он оставался, что ему было нужно? Почему он позволил Сяо Синчэню проникнуть так глубоко в себя? Сердце ощетинилось в груди, как напуганная кошка. Он должен был спросить, догадаться, не позволить этому случиться. Он же касался его рук, но стойко игнорировал увечье, ссылаясь на то, что всему свое время; он же слышал его больную, черную душу; он же… Мысли наполняли его голову, облизывали толпящийся внутри хаос, рылись в скудном малодушии его нутра. Что ему теперь делать? Наивный и доверчивый, как дитя, любящий, что он мог противопоставить Сюэ Яну? Опьяненный своим молчанием, будто бы утонувший в нем, Сяо Синчэнь только и мог, что тяжело, горестно дышать. Что-то неусыпное торчало в левой половине груди, похожее на смерть или любовь — теперь все было одинаково больно. Омерзение ползет по костяшкам: извилистое, как поземка, трудное и тяжелое, как горечь поражения. Сяо Синчэнь как будто всегда это знал — и еще раз выжег на сердце, перекрыл гниющую рану новой. Сюэ Ян. Человек, которого он любит безостановочно, безоговорочно, целиком и сразу. От разрывающей боли даочжан закричал. Глубоко внутри его рта образовалась рана, кровоточащая, похожая на бездну — провал в сердце. «Я обещал любить тебя, несмотря ни на что. Разделить тяжесть твоих преступлений, отдать за тебя жизнь… Как я мог быть так слеп? Как я мог говорить столь самоуверенные, серьезные вещи так громко, так пропитывать их нутром, самим собой?» Белый, испачканный и скомканный, дрожащий острыми плечами, будто желая ими разрезать ту грань, что отделяла его тело и душу, Сяо Синчэнь стоял на коленях перед своим врагом, оплакивая свою умирающую любовь. И если бы сейчас он смог бы вытащить из себя эту боль — бусинами, горстями — ее бы хватило на целый мир, каждому существующему человеку в руки. — Раз уж пришел сюда — так хоть посмотри, даочжан, — клыкасто усмехнулся Сюэ Ян, поднимая голову Сяо Синчэня за подбородок. Его взглядом — острым, пресным, можно было подавиться, как рыбьей костью. Позади него бесформенный вихрь становился ярче, неразборчивые узлы, перетекающие друг в друга, обретали, скользя мимо тьмы, четкие линии, вырисовывая узнаваемый профиль. Сяо Синчэнь вновь увидел себя — в женском теле, хрупком, чарующем. Нежное женское начало, царящее во всем, в ней оно — здравствует, благоухает и сипло дышит своим материнским лоном, порождая спокойствие и хаос, хаос и спокойствие, обменивая их во всей вселенной. Сяо Синчэнь испытывает смертельную боль в груди. Глазницы болят изнутри, и нелепо что-то одуревшее бьется о стекла глаз. Он не хотел смотреть, но, почему-то, не мог отвести взгляда. Она — очаровательная — улыбалась Сюэ Яну. Застенчивость во плоти. Тонкость талии и сила сердца, белоснежность одежд и кровь губ. Сяо Синчэнь уже и забыл, как выглядит его собственное лицо. А Сюэ Ян смотрел на нее — и как же это было странно! Даочжан ощущал его присутствие сзади, острые пальцы, как когти, сжимали его шею, словно ошейник. Одновременно с этим, воссоздав из покорной тьмы своего двойника, Сюэ Ян обнимал девушку с той странной, необоснованной свежестью глаз — так смотрят на любимых, единственных, дарованных богами. Какое же торжество падальщика — пойманная цепкими когтями демона, она улыбалась. Улыбалась — порез на лице! Сюэ Ян смотрел на юную, красивую, с улыбкой-солнцем, выпивая глазами и целуя сердцем. Она ему нравилась. Сяо Синчэня он ненавидел. Вдруг — красные губы на ее шее. Звериные укусы в кожу — как кровь, как вино на снегу. Сюэ Ян сбегал по ее покатым плечам слабыми поцелуями, необдуманными и неживыми — вязал наигранной нежностью, плел из удовольствия цепь и наматывал на девичье горло. Даочжану хочется закричать, иррационально и примитивно, как кричит ребенок, увидев что-то в темноте. Неотвратимое, инородное, оно забралось внутрь него, безостановочно расширяющее — отвращение, боль, страх, зависть, презрение, ревность. Чужое и чуждое, но теперь, до скончания дней, принадлежащее только ему одному. Он мог кричать и злиться, требовать праведного, справедливого поединка, но лучше всего он знал — его уже ничего не спасет. Сяо Синчэня предало его собственное сердце. Малодушно и бесповоротно. Как можно было выйти на битву с тем, что жило внутри тела, что наполняло от края и до края, пожирая, как смертельная болезнь? Трихинообразное чувство любви, паразит сердца. Сюэ Ян же схватил его за руку, разомкнув тиски на шее. Сяо Синчэнь подчинился ему со слепой радостью: сил противиться не находилось даже от гнева и боли. Под ладонь легло теплым, мягким, и туда же впился шероховатый, острый, как косточка в персике, сосок. Новизна небывалого доселе действия ошеломила даочжана, смущенно вонзилась в щеки кровью. Женская грудь, ничем не сокрытая, ощущалась дорогим шелком и сокровенной тайной, к которой ему разрешили причаститься. Оторопело, жарко Сяо Синчэнь вскинул голову на Сюэ Яна и поразился: под ладонью того действительно была острая девичья грудь, и это ощущение вошло в самого даочжана, как игла в ткань. Ее грудь — половинки яблока на лунных блюдцах. Недозрелое эластичное тело, мужское или женское — белое, как мука, гладкое и до странности чужое. Будто ничего в сознании Сюэ Яна не могло дышать собственной волей. — Сюэ-гэгэ! — засмеялась она, пока Сяо Синчэнь мучительно не покраснел. — Да я бы никогда!.. — смущенно воскликнул он, вскочив и дернувшись от Сюэ Яна, как от огня. Тот, и не державши даочжана, захохотал так, что все видения смыло в общую, обширную пустоту, вонзившись резким, громким в уши. — Весело тебе, Сюэ Ян? — дрожаще спросил Сяо Синчэнь. — Забавно, да? Сладко меня мучить? Сюэ Ян фыркнул, успокаивая свой черный, едкий смех. Отпечаток, ярость, незаконченная мысль, след, тоска, ненависть… — то, чем был Сюэ Ян. Мрачная, торжественная провокация — вот он, я! Смотри! — Весело, даочжан, весьма! — улыбнулся он. — Смотреть на тебя, влюбленного, было выше всяких похвал. Уж кто бы мог подумать, что такие святоши, как ты, умеют так напропалую любить. Ничего праведного не зажимало, когда ты так самозабвенно трахался с безымянным парнем? Твоя наставница от стыда, небось, с горы бы свалилась. «Вот о ком предупреждала меня Бессмертная! Вот чего мне нужно было опасаться…» — пронеслось вспышкой в голове. Рубящее, честно, непоколебимо — вот он, тот мальчишка, о котором говорил ему весь мир. Страх, ошибка, препятствие, боль, преодоление. Сяо Синчэнь выпрямился, как стрела — туго натянутая, почти звенящая. Бессмысленность полемики с Сюэ Яном была предопределена еще до даочжанова рождения, поэтому он не вступил с ним в спор, готовый покорно выслушать все правдивые обвинения. Он был глуп. Наивен. Доверчив. До малодушия влюблен. Сяо Синчэнь был не прав — невинный и мягкий, чужеродный этому гневному, зубоскальному миру. Инородный даже, непривлекательный. Вот почему Сяо Синчэнь смог найти себя только на окраине задохнувшегося в смраде тяжелой иньской энергии городка, вот почему весь мир отказывался от него — даочжан ему не принадлежал, настойчиво вытесненный с поля общего понимания, далекий от его правил и положений, по которым работал этот странный, затейливый, тяжеловесный стальной механизм, совершенно не готовый принять бледную, слабую подпорку в свой упорядоченный круговорот жизни и смерти. Сюэ Ян, рожденный в его недрах, имел полное право насмехаться над ним — спустившимся, освобожденным от забот и понимания бренного мира. Беспомощно, опустив руки, Сяо Синчэнь слушал этот смех, до сих пор не в силах поверить в то, кого избрало его сердце. Как оно могло так поступить с ним, с даочжаном? Как теперь его вырвать, как от него избавиться? Сколько будет болеть эта рана, насколько она глубока? Сюэ Ян же внезапно замолк. — Хочешь узнать продолжение той истории про мальчика и сладости, даочжан? — как-то странно он глянул на Сяо Синчэня: почти умоляюще. Беглый, почти обнаженный взгляд — кажется, он еще забывал, что даочжан теперь мог видеть. Мимика у Сюэ Яна была быстрой, жесткой, живой — он то прятал под ней то, что отчаянно рвалось изнутри, то позволял проступить безжалостности, свойственной больше его рукам, чем очаровательно молодому лицу. — Я выслушаю тебя, — кивнул Сяо Синчэнь спокойно. Ему показалось, что после его ответа тьма вокруг ощерилась, подтягивая свою гигантскую тушу ближе, обступила плотнее, как завеса дождя, и в бешенном, страдающем ритме запульсировала, как кровь из отрубленной конечности. Сюэ Ян вновь хватает его за руку — жест привычный, если закрыть глаза. Но в этот раз он остается позади, как слабый намек на тень — если бы они могли существовать без света. Лицо его, как успел заметить Сяо Синчэнь, перечеркнуто злобой. Что-то страшнее смерти пряталось в этой тьме. Обреченность, предательство, ложь — дыхнуло низменным людским смрадом, и им под ноги выкинуло очередное видение. Оно было устойчивее предыдущих и больше походило на воспоминание. Сяо Синчэнь увидел худого мальчика. Он был таким маленьким: запястья толщиной с корабельную веревку, а пальцы еще тоньше — нежные, детские, но уже с порезами и синяками. Где были его родители? Болезненной догадкой мелькнуло где-то внутри сознания: мать и отец — кости, омытые черной, бесчувственной, равнодушной землей. Жернова свирепой жизни уже перемололи боль потерянного. Хлебнул этот мальчишка суровой, жгучей жизни, подавился даже, пошла она в глотку, как припадочная, горячая слеза… И смог же вытолкнуть! Продышаться. Даже улыбался, готовый безоговорочно поверить окружающему его миру. В этом мальчике с трудом угадывался сам Сюэ Ян: слишком честный, открытый взгляд, взгляд — сердце! Будто никакого препятствия не было между чистым, детским разумом и большими, наивными глазами. И как он… «Слишком доверчивый, невинный, — подумалось Сяо Синчэню, — именно это презирал Сюэ Ян во мне больше всего! Неужели… Действительно… Он ненавидел во мне самого себя, себя прошлого?» Возле мальчика, тем временем, возник силуэт взрослого мужчины в клановых одеждах, слишком хорошо знакомых Сяо Синчэню. Кто-то достаточно высокопоставленный из ордена Чан. — Это Чан Цыань, отец Чан Пина, — дыхнула тьма в затылок горячим от злобы голосом Сюэ Яна. — Что ж, смотри, даочжан, внимательнее, что сделали те, за кого ты так отчаянно вступился! Но Сяо Синчэнь и без его напутствия не мог отвести глаз. Мальчишка, которым когда-то был Сюэ Ян, так слепо напоминал даочжану его самого — простодушие наивности, невинность сердца, внутри которого не существовало и слабой догадки о том, какая страшная подлость существует в мире. Как он несовершенен, когда открывается с тех сторон, о которых и не ведает чистая, молодая душа. Когда Сяо Синчэню говорили, что мир состоит из добра и зла, из черного и белого, всегда противоположности, но никогда нет середины — от него утаили нечто огромное, безымянное, человеческое. И сейчас он наблюдал за ним: как жестоки бывают люди к тем, кто не может дать им отпор. Достойно и праведно выбирать противника по силам и уму, по равности! Честно и справедливо требовать своего от того, кто может ответить равноценно. Но что мог требовать взрослый заклинатель от ребенка, что мог тот предоставить в ответ? Выросший Сюэ Ян не был бесчестным и не вступил в бой с уличным ребенком, он пришел за целым кланом заклинателей, которые посвятили не один год борьбе со злобными, темными тварями. Смутно Сяо Синчэнь догадывался, что произойдет после: он подсознательно этого ждал. Левая рука Сюэ Яна, лежащая у талии, сжалась так сильно, что даочжан вскрикнул. Глухо и нелепо. Лучше один раз увидеть, вспомнил даочжан, чем сто раз услышать. Хруст маленьких, детских костей оказался для него оглушительнее взрыва солнца. Не в силах поверить в увиденное, переварить, обдумать, он кинулся к искалеченному мальчику — зачем-то, бессознательно, глупо накрывая его своим телом. Собственную левую руку прошило болью, будто все кости переломали, и, пережеванными, кое-как вставили на место. Сяо Синчэнь закричал. Он никому уже не сможет помочь. Злая бессильность, отвратительная немощь. Боль, боль, боль — пульсирующая, грязная, безостановочная мантра тела. Мальчик уже был без сознания, но лицо его, маленькое, хрупкое лицо, уже вместило недетское, бесчеловечное страдание. Когда этот Сюэ Ян откроет глаза, оно будет совершенно иным, как новая маска. — Вот что сделали твои любимые люди, вот каков этот мир… Вот что они могут сделать с ребенком, — голос вокруг бился с жестокостью Сюэ Яна. — Ты так рьяно защищал этот клан Чан… А я мечтал, даочжан, найти способ вернуться к твоему семилетнему телу и вырвать тебе руку вместе с плечом. Разгрызть тебе кости, утопить, как блохастого, слепого котенка. Оставить тебя, искалеченного, умирать посреди людского равнодушия. Да!.. Уж как было бы славно, поменяйся мы местами! Под крылом твоей наставницы я бы тоже вырос таким — до омерзения простодушным, не ведающим о мирских злодеяниях. И тоже бы не понял тебя, пропитанного ненавистью и презрением ко всему праведному и чистому! Ха, вот бы вышла умора, даочжан! «Нет, — подумал Сяо Синчэнь, пока задыхался от боли в руке. Даже для взрослого заклинателя этого было чересчур. — Чан Цыань забрал у тебя не палец. А человечность. Выковырял, будто ложкой, сострадание, наивность, веру в людей. Не тебя мне нужно презирать. Не с тебя мне нужно было просить ответа за совершенное. У меня нашлось понимание и жажда помочь для всех, кроме тебя. Я судил предвзято. Не может проявлять человечность тот, к кому никогда не проявляли ее. Ребенок, баюкающий искалеченную руку, никогда не сможет простить тех, кто с ним это совершил — ведь всегда будет думать: «За что? А почему так со мной?» И никогда не находить ответа, потому что его нет. Ребенок, однажды узнавший, что его жизнь стоит одной подлой записки, что его палец — не дороже конфет, никогда более не сможет познать ценность человеческой жизни. Ему уже показали, как мало она стоит, как легко ее отнять тем, у кого есть сила и власть. Ни одна месть не успокоит этого ребенка. Бесчеловечность сделала его бесчеловечным». Страх, ненависть, боль — те лишние органы, которые позволили Сюэ Яну выжить. Как можно было винить его за жизнелюбие, за жажду жить? Сердце Сяо Синчэня зарыдало вновь: тихо, яростно, надрывно. Не думая, он обнял маленькое, тщедушное тельце Сюэ Яна, прижал к себе, желая отобрать эти страдания до последней капли, влить в себя, выносить внутри. Излечить. Сколько же в нем боли! Отчаянная ломкость в каждом стуке сердца, изнывающего в желании быть залеченным, обогретым. Сюэ Ян весь из боли — вывернутый в ней, будто голый на ветру. Все эти года единственными, кто любил Сюэ Яна, были его ненависть, его утрата, его злоба, припаянные к инстинкту самосохранения и выживания. Крошечное, израненное тело в руках даочжана съеживалось, таяло, исчезало, и Сяо Синчэню ничего не оставалось, как прижать ладони к лицу. Те стали мокрыми в одно мгновение. «Вот от чего спряталась Бессмертная на горе, — зарыдал даочжан, — этот мир несовершенен, бессимптомно странен, опасный порок, сердечная рана, непостоянен и многогранен, нет правды, нет лжи — ничего нет, кроме суждения людей. Я здесь искал устройство мира, желал постигнуть его целостность и структурность, но всё, что я получил, всё, что отыскал — это жизнь. Жизнь настоящую, без прикрас и утешений, я получил Сюэ Яна — упрек, урок, несправедливость, освобождение, мораль, первобытность самого существования. Вот он — сама жизнь, проучившая меня, умная, мудрая, бестолково ей объяснять людские моральные законы, она равнодушна, она — самое безжалостное порождение Вселенной. Она отбирает, поглощает, дышит, созерцает, познает, чудовищно бесчеловечная, безучастная, властная. Никому ещё не удавалось уйти от ее взора. И я постигну эту жизнь. До основ. Если я не смогу понять Сюэ Яна, мне и делать нечего здесь, внизу. Жизнь все равно, она не черная и не белая, она бесцветная, самоцельная, в ней нет правды, нет чести, нет страхов, нет надежд, ей — безразлично все равно. Ворочать ее, менять, управлять — все равно, что седлать ветер. Неумолимая. Невыносимая. Горькая как полынь. Как Сюэ Ян». Свет понимания, словно белеющий зуб, проклюнулся в искалеченных деснах жизни, вогнавшей сейчас клыки в его душевную рану. Сяо Синчэнь не в силах был встать, чтобы равнодушно и прямо встретить взгляд Сюэ Яна, чтобы ответить ему за все. Он был слаб. Слаб от правды, опрокинувшей его целостный мир, как чашу, расплескав все устои и представления, тщательно, кропотливо вливаемые в даочжана десятилетиями. Он спустился с Неизвестной горы ради нее, этой пресловутой, обещанной ему правды! Он искал ее. Жизнь, неприкрытая, бойкая, несправедливая, озлобленная, жестокая. Не умеющая слушать, слышать, непреклонная, гордая, дикая. Сяо Синчэнь искал ее: в каждой встреченной на тропе звезде, в каждом шепоте трав, в каждом движении суетливого мира, в каждом громком окрике. Под белой тканью нося красное сердце, он искал. И нашел. Мальчишку, которому стоило помочь больше, чем всему остальному миру. Как это учение, безбожно пропитавшее его, это святое правосудие души, как оно посмело ограбить Сяо Синчэня, лишить подобного знания, подобной тайны? Как оно смогло утаить от него это — безымянное, но в имени не нуждающееся, интуитивно понятное, резкое сердцу, но близкое, от рождения существующее в чреве жизни? И сейчас, сквозь закрытые ладонями глаза, Сяо Синчэнь все равно созерцал: пламенным равнодушием того, кто привел его в этот момент, погрузил в бесчестную правду. Кто же еще им мог быть! Беспрецедентная искренность лжи. Честность порока. Только порождение подобного слияния могло вонзиться такой остротой в белоснежность даочжанова существования. Всю жизнь Сяо Синчэнь жил в этом оголенном свете правды, понимания мира, но, все же, нутро его искало другого: черный угол, темная душа, изъян, несовершенство, пронизанные доселе невиданной, непримиримой истиной, глубоко противоречивой самому даочжану, смятение сердца и ума, ложь, нанизанная на честность. Долгие годы он отвергал это, как абсурдность, нелепость существования, побочный продукт жизнедеятельности… Откуда он мог знать, что это и было жизнью, что это и было Сюэ Яном, что это и было тем, что он искал, не желая найти? Смотрящий в упор на белое и черное, он никогда не видел оттенков — столь заманчивых, гибких, мягких, вплетающихся в его картину мира, как бабочки — в живую, яркую листву. Взявшись постигать свою любовь как дао, он был ослеплен повторно. Бестелесность сердца, смятение выученных правил — сколько было нужно сил, чтобы разобраться до основ, выпить до дна? Кто-то убрал руки от лица Сяо Синчэня. — Нет-нет… Ты обещал! Обещал! Обещал! — по-детски беззащитно и капризно истаяло у щеки голосом «милого друга». На секунду это оказалось пыткой. Прожгло, будто хлыстом, у уха. — Обещал остаться рядом! Обещал любить! Хваленые даосские признания настолько мало стоят? Одного моего имени хватило, чтобы размозжить тебе и любовь, и сердце? Легко же, даочжан, любить хорошего человека, своего ненаглядного безымянного соседа, ха! А любить меня, Сюэ Яна, не хватит духу? Нежностью чужие ладони гладят лицо — влажное, скомканное, как промокшая бумага. И мягкостью поцелуя — в линию жизни на поникшей шее. Сяо Синчэню до слез захотелось спрятаться внутрь себя — но и там был предатель. Глупое, глупое сердце. В хаосе же сюэянова сознания мечется больным зверем: «даочжан-даочжан-даочжан-даочжан…» И из всех молитв, знающий лишь темные заклинания, Сюэ Ян молится: стань топором, даочжан, к черту этот палец, к черту эту руку, к черту мою голову. К черту?.. «Ты обещал». Верно, думает Сяо Синчэнь. — Я обещал. Я взял ответственность за эти слова, за свою любовь, которой я тебя окружил. Если бы я оставил ее в темноте своего сердца и не сказал тебе… А так, ты разделил ее, ты ответил… Ты! Ответил! Сюэ Ян, поистине ещё что-то осталось от твоего сердца, если мое услышало его, потянулось, нашло в твоей тьме. Я так долго боролся за тебя, твою любовь, чтобы отнять у тебя всё. Кто я такой, чтобы поступать с тобой так? Никто, даже такой как ты, не заслуживает пережить потерю близкого человека. Я уже был твоим судьей. Пришло время быть твоим милосердием. Искуплением. Я такой же, как и ты. Не божество, чтобы выносить тебе приговор. Я никогда не искал для тебя смерти. Смерть в твоем случае лишь побег от искупления, твоей кровью не перечеркнешь кровь, пролитую невинными. Страшная в своей неприкрытой нежности улыбка расползается по лицу Сюэ Яна, как пожар по сухому полю — беспощадно, мгновенно. Упрямо и неотступно пробирается к сердцу Сяо Синчэня. — Я обещал тебе быть рядом. Обещал защищать. Оберегать. Чего тогда будут стоить мои обещания, если я перечеркну их правдой? Чего тогда стоит мое учение, убеждения, вся моя жизнь? Чего тогда стою я сам? Чего стоит мое сердце? Я ошибся во всем. Кроме моей любви к тебе. Как он мог отказаться от того, кого любил, даже если тот был Сюэ Яном? Любить его — твердость, словно встал на землю, спустившись с неустойчивого, тонкого меча. На необъятную, обширную землю. Любовь к нему не была выбором, она была данностью, как луна и солнце, константой существования самого даочжана. Перечеркни он всё, что они пережили, смог бы он после сказать, что жив? Что живо его сердце? — Я уже говорил — ты стоишь всего, что у меня отнял. Зрения, мечты, друга, моей морали и принципов. Теперь пришло мое время спросить: примешь ли ты меня таким? Обглоданным, голым, без ничего — без праведности, без учения, заблудшего и глупого, неопытного ребенка, пожелавшего однажды исправить и спасти этот мир, обмануть судьбу? Внутри тьмы забулькал смех. Сама вселенная засмеялась голосом Сюэ Яна. Острая и белая, как полумесяц, улыбка и черная, как космос, пустота глаз. — Сраный святоша!.. Любишь же ты всё забирать себе! Оставь и мне хоть что-то, ты ведь знаешь, каким я могу быть. — Знаю. И прошу тебя: оберни всю ненависть на мир ко мне. Если и дальше захочешь его ненавидеть — ненавидь меня. Я выдержу всё. Переживу. Вытащу. Выпью до последней капли. До конца дней. И запомни: я не останусь в стороне, если ты захочешь причинить кому-то вред. Единственный, кому ты можешь делать больно — я. Сюэ Ян опешил — странное, безликое выражение, горячка души, внутренний, мощный ступор. Он по привычке растянул губы в улыбке, но тут же сбросил ее, как надоевшую муху. Лицо его зажглось гневом. — Я же сказал, что… тебя!.. Тебя… Молчит. — Ну, нахуй! — говорит в итоге Сюэ Ян. Быстро припадает к губам Сяо Синчэня — без сомнений, но с неистовой дрожью бумажного фонарика на ветру — и срывает их первый, настоящий, честный поцелуй. Насыщается этой близостью он нескоро, сталь его горячих ладоней держит талию даочжана в крепких тисках. А Сяо Синчэнь в ответ безостановочно, жадно гладит его руки, как гладил, сидя у его постели. Левая рука все еще горела болью, будто опущенная в кипяток. Теперь он понимал всё. Сюэ Ян отступил, отхлынув вместе с тьмой из сознания, но намертво врос в сердце и мозг. Сяо Синчэня выкинуло в реальность, вылакав, наконец, саднящую боль в руке. — Сюэ Ян? — спрашивает он слепую темноту вокруг. — Это ты, Сюэ Ян. И темнота радостно скалит клыки.