Всё равно придём куда-то

      Сознание выныривает из тёмного ничто спустя секунду после того, как он закрыл глаза перед восходом. Мир обрушивается на него беспроглядным мраком, тишиной и привычным флёром паники, будто за те пару часов он всё-таки умер, и сейчас только притворяется из форменного упрямства: настолько невелика разница на границе между сном и явью. Пару минут он всматривается в потолок, привыкает к темноте. Свеча на прикроватной тумбе, ещё с утра целая, сейчас полностью прогорела и оплавилась. На часах без пятнадцати восемь. Безошибочно.       Рутинные еженощные ритуалы позволяют разогнать застойную кровь, а ещё – набраться решимости двигаться дальше. Один: прогнать темноту. Тяжёлые двойные портьеры, сшитые на заказ, надёжно защищают северные окна комнаты от дневного света, а ночью он аккуратно драпирует их с помощью подхватов. Два: проветрить квартиру. Поворот ручки – и в спёртый воздух помещения врывается свежий весенний ветерок. Сквозь открытую форточку он мягко колышет перья ловца снов.       Три: накинуть что-то на себя. Дима меняет пижаму на мягкие домашние шорты и просторную футболку – привык не шастать по дому в том, в чём спал. Четыре: проверить почту. Пока оживает и разгоняется старенький б/ушный ноутбук, он шлёпает босыми ступнями в коридор, где, замаскированный чарами колдунов (в своё время его сир отвалил за него целое состояние), ко входной двери прибит почтовый ящик: если одним электронное пространство пришлось по нраву, другие остались верны старой доброй бумажной корреспонденции.       Прошения о внесении мероприятий в календарь – этим заняться в последнюю очередь. Завтра поставка расходников для декораций к грядущему спектаклю – нужно предупредить труппу. Катя Хохолкова просит махнуться датами с Серёжей, удачи ей в этом. Сева прислал запись своего вчерашнего стрима – Дима ставит видео прогружаться. Ссылка от Игната тоже на видео – отрывок выступления поэта, зачитывающего матерную скороговорку. В своём репертуаре. Валик предлагает смотаться в парк близ усадьбы Строгановых.       Он прямо так и пишет «смотаться», и Дима ловит себя на мысли, что это лучше, чем если бы он пытался впечатлить его своим знанием литературного стиля. Такая, немного простоватая, речь звучит, напротив, очень живо. Он решает уточнить:       «В Братцево?»       «В Марьино))), – Дима успевает просмотреть стрим по диагонали по методу Грома, проматывая на пять секунд вперёд и останавливаясь на интересных моментах, когда прилетает ответ. – Поговаривают, нынешняя владелица провела неплохую работу по реставрации».       Внизу сообщения прикреплена ссылка на группу во Вместе.       Афиша обещает аутентичность девятнадцатого века и пейзажи с картин Есакова. У Димы в одном из убежищ сохранилась его собственные акварели, на век младше оригинала. Пытался отразить влияние времени на созданную человеком красоту и влияние человека на время, соединение природного и искусственного, да так и не дожал, бросил на полпути: акварель ему не давалась, как он ни бился, работа казалась вторичной и являла собой жалкое подражание. Дима обозвал себя неумелым болваном, и весь хитроумный замысел канул в Лету. Интересно было бы вернуться, узнать, что он будет чувствовать теперь сквозь опыт прожитых лет.       Дьявол скрывается в деталях: парк работает до восьми вечера. Ему становится смешно от перспективы пробираться на очевидно охраняемую территорию под покровом ночи с риском провести всё время прогулки, убегая от охраны – это то, на что бы без раздумий согласились Игорь или Серёжа, и, может быть, ещё Олег. Себя в этом амплуа Дима уже давно не видит, но идея an sich ему импонирует.       Он просит Севу забронировать номер в усадьбе на троих на следующую неделю.

***

      С их планами на выходные случается Игорь Гром.       Он просит посидеть с Мухтаром, пока сам мотается по делам в Выборг: кто-то поджёг резервное убежище Когана. Отменять бронь не хочется, и Дима предлагает Севе и Валику взять на отдых кого-нибудь из своих друзей, раз уж он сам их так подставил.       «Свалились дела?» – пишет Валик.       «Как Гром среди ясного неба».       Валик городит в ответ ряд скобочек, «расскажи», – просит он.       В Марьино Сева едет один.

***

      Валик ждёт его у подъезда Игоря, как всегда, похож на смерть, на тот её образ, который рисуют себе романтики сегодняшних ночей. Он замечает Диму издали, улыбается в знак приветствия. Бликует отсвет металла – штанга в нижней губе, в ушах – даже не проколы, а дыры – Дима их сам когда-то так и назвал, а Игорь спросил, не свистит ли сквозь них ветер. «Это туннели,» – ответил им Сергей и они с парнишкой потом ещё долго называли Диму с Игорем дедами. Юля и Олег этой участи избежали в основном не благодаря, а вопреки: всегда умели держать язык за зубами и хорошую мину при плохой игре.       Игорь вываливается из подъезда с Мухтаром по одну руку и Лилей – по другую, встречает их слегка ошалевшим взглядом и тихим «ой блин».       – Выглядишь словно мы – последнее, что ты ожидал увидеть на подступах к твоему дому.       – Димка, – Игорь чуть тянет гласные, – я, блин, долбоёб. У тебя голос был такой уставший, и я решил найти кого-нибудь другого, и хоть бы кто откликнулся, а когда Лиля согласилась, на радостях забыл тебе просигналить, веришь, нет? – и выглядит до того виновато, что сердиться на него возможным не представляется.       Они неторопливо бредут по ночному городу – компания почти как у Джерома – вдоль Невского проспекта, мимо Тихвинского кладбища и сворачивают на набережную Монастырки. Едва завидев Александро-Невскую лавру, Лиля начинает посмеиваться и рассказывает им историю, как однажды перед священником провалила Маскарад.       – …и наставляет на меня эти скрещённые палки, кричит как припадочный «изыди, шлюха!», а у самого руки-ноги трясутся, и бедный крест ходуном ходит.       – И что?       Лиля размахивается и швыряет ветку, от злости слишком далеко, но Мухтар уже мчится за свистящей в ночном воздухе деревяшкой, глаза горят, язык высунут набок, уши торчком. Чудесная собака, пусть и краденая.       – Пробила ему по носу, прям сквозь сакральную геометрию. Щас он меня ещё шлюхой будет звать.       Валик посмеивается, «так его». Само сочетание, сакральная геометрия, напоминает Диме древнее суеверие.       – А вы знаете, – он смеётся, – знаете старую шутку про то, что Маяковский может отгонять сородичей паспортом СССР?       – О боже, нет, – воодушевляется Лиля. – Расскажи!       – В общем, – он поправляет чуть съехавшие очки, – символы веры. Работают только если, – поднимает один палец вверх, – ты истинно веруешь, но, – к первому пальцу добавляется ещё один, – считается любая вера. Христианство, ислам, языческие культы, наука…       – Пастафарианство? – предлагает Валик.       – Наверное? Это новомодная религия?       – Они верят в летающего ма… – Лиля закрывает ему рот.       – Подожди! Пусть договорит!       – Да там немного осталось. В двадцатые ходило полушутливое предупреждение не приближаться к Маяковскому, потому что он может достать из широких штанин…       – О нет! – восклицает Лиля. – И никто не проверил?       Дима замолкает и немного неловко поводит плечами – может нет, а может да. Лиля сверлит его внимательными глазами, её рот округляется неверящим «быть не может».       – Ты это сделал, – свистящим восхищённым шёпотом утверждает она.       – Я подошёл к нему, изобразил самую угрожающую физиономию, на которую был способен и внушил идею, что от меня стоит отбиваться паспортом.       – Он это сделал, – повторяет она Валику.       – И что произошло?       – Ничего. Меня попытались избить книжицей в мягкой обложке. Шутка оказалось просто шуткой.       Мухтар возвращается с веткой в зубах, и Валик дёргает её пару раз на пробу – не поддаётся, держит крепко. Он уступает эту честь Лиле, и та, хитро сверкнув глазами, стремительно выхватывает ветку из собачьей пасти.       – Потому и не вышло, – Валик рассматривает борозды от зубов на палке в руках у Лили. – Ты внушил ему эту мысль, а он должен был знать сам, что эта книжка, как символ его веры в Советский Союз, сбережёт его от нежити.       – О?       – Да, – он чешет Мухтара за ухом, – два условия. Истинно верить и непоколебимо считать, что символ веры защитит от нечисти. Это называется, кажется, фокус.       Лиля пихает его в бок.       – Ты душнила.       Валик усмехается и разводит руками: каким воспитали. Узоры на его плечах и предплечьях плавно перетекают, вторя движениям рук – хитрое переплетение мягких линий и сигилов Тремер, эскиз рисовали вместе с Юлей, специально для него. Набивала, как оказалось, тоже Юля, краской из смеси крови их обоих. Дима не спрашивал их значение, он знаком с этим родом достаточно, чтобы знать – не ответит, но считает справедливым предположить, будто часть из них направлены на защиту. Секреты Тремер в зону его интересов никогда не попадали. Некоторые тайны должны оставаться тайнами, а Валик и так доверил ему и Лиле больше, чем было позволено.

***

      Знакомство Димы со смертью началось задолго до его собственной. Он не успел родиться, когда отгремели пробные покушения, ставшие первыми ласточками терроризма, и не успел повзрослеть, когда всё уже было кончено.       Философская мысль о том, что смерть – это только начало, впервые посетила его при пробуждении к жизни в качестве не-мертвеца.       Не так. Он возвращался к жизни, сопровождаемый страхом недавно умершего тела, неестественным холодом и давящей на уши изнутри тишиной. Он лежал, раскинув руки и вглядываясь в ясное ночное небо – ему казалось, это сон, такое всё вокруг было сюрреалистичное: распускающиеся цвета вступившей в свои права весны, яркие звёзды над головой чуть расплывались – с него слетели очки – склонившийся над ним мужчина, которому не нужно было моргать, и его собственное пограничное состояние.       О том, что смерть – это новое начало он начинает размышлять только спустя неделю, замотанный мелкими поручениями старших сородичей. Начало оказалось довольно суетливое и выматывающее.       Под конец столетия в город по новым железным дорогам хлынул со всех концов империи поток народа и конкретно встряхнул размеренную жизнь коренных петербуржцев. Жилья хватало не на всех, и не всем оно было по карману, с трудоустройством тоже было туговато. Почти мгновенно организовались банды, расплодились карманники и хулиганы, своей профессиональной организацией прочно укрепились в повседневности. Так, славная культурная столица превратилась в лоскутное одеяло из всяческого сброда – и стала раем для сородичей. Раз грабят и убивают повсеместно, кто заметит, что отдельные раны нанесены клыками, а не ножами? Бруха с удовольствием вербовали разношёрстный народ из идейных соображений, Гангрел – согласно неким своим разумениям. От отбросов воротили нос, но никогда не переминули воспользоваться Вентру, как всегда держались особняком Тремер, Малкавиан живо растворились среди эксцентриков всех мастей, Носферату с хохотом уносили в свои норы одним им известным способом выбранных несчастных, а Тореадор твёрдо вознамерились отыскать розы таланта, взращённые питательной навозной кучей пьянства, разбоя и нищеты. Он сам в то время недавно вернулся из Первопрестольной, где провёл последнее десятилетие уходящего века. Города были разные, но смерть одинакова везде.       На Ходынское поле он пришёл глубокой ночью и мгновенно об этом пожалел. Никаких тел здесь давно уже не было: всех свезли на Ваганьковское ещё три дня назад, но в воздухе до сих пор ощущался душный смрад, а почва, с виду такая же, как и в любом другом месте, пропиталась тяжёлой смесью крови и нечистот. Мёртвый желудок скрутило спазмом, горло сжалось в бессильной попытке – рвать было нечем. Его выдержки хватило на полминуты, а затем он вихрем унёсся подальше от ужасного места, давящего мрачной тягостью смерти, благо, умения быстро бегать ему с некоторых пор было не занимать.       Так что вернулся Дима из огня да в полымя. Следом хлынули революции, перемежающиеся войнами. Санкт-Петербург стал Петроградом, затем Ленинградом, из пепла возник авангард, взлетел ввысь тонкими чёткими линиями, он лёг на плечи новых художников, завлекая своей строгостью и ясностью. Простые формы, чёткое разграничение света и тени – людям хотелось чего-то понятного после нескольких лет потрясений. Дима знал, просто не бывает никогда. В тридцатые пропаганда достигла молодого кинематографа; Александр Невский и ему подобные подстёгивали неспокойное настроение народа.       По-настоящему смерть пировала во время блокады. Многие сородичи утратили человеческий облик, да и люди были не лучше – все были равны перед лицом всеобщей катастрофы. Люди голодали. Люди убивали. Там, где не хватало ресурсов для людей, сородичи и вовсе повсеместно сходили с ума от голода, ещё больше – впали в торпор и погибли в огне сброшенных снарядов. В те страшные годы пост регентки местной капеллы заняла Юля Пчёлкина.       В один день с вождём умирает Прокофьев, и трое суток никто не может вывезти его тело из имения. Дима узнаёт об этом через третьи руки от Эдика и несколько дней не может заставить себя выйти из убежища.       Холодная война, ощущение сидения на пороховой бочке, модернизм, андеграунд, голод.       Он пробовал йогу. Работало с переменным успехом: растяжка благотворно действовала на настроение, пусть даже не всё было под силу ригидному телу, но остальная тантрическая муть довольно напрягала. На первой же попытке открытии чакр он решительно прервал свой неудавшийся путь становления йогином.       С течением времени Дима начал думать, что такие вещи закономерны. С ужасом он осознал, что, когда всё что ты видишь в жизни – это дерьмо, через какое-то время начинаешь к нему привыкать. Через несколько лет к нему пришло ещё более омерзительное откровение: привыкнув, ты начинаешь этим восторгаться. Где-то между этим, он понял, в чём заключается его собственная разновидность проклятия Розы – в видении неостановимой красоты неумолимо приближающейся к нему смерти.       Ничего удивительного в том, что лихие девяностые он провёл в добровольном заточении.

***

      Валик утверждает, что в «Продуктах» можно послушать винил. Винил, если честно, можно послушать у любого сородича в Питере чуть старше пятидесяти и младше двухсот, у Димы в том числе, подкупает его скорее возможность поглядеть, как диск-жокеи бара смогут освежить старое звучание привычных песен. Где-то там, между желанием окунуться в ретро и восхищением целеустремлённости молодняка и растёт пока неоформившееся ровное чувство спокойствия. Дима просит встретить его на месте.       У подъезда его перехватывает Олег и чуть не устраивает Диме сердечный приступ – благо, это сердце уже давно не бьётся.       – Прости что без предупреждения. Привёл тебе кое-кого.       Голос его утягивает в бездну, и сам он в ней тонет, и Дима проваливается вместе с ним. Изнанка мира выглядит блёклой обесцвеченной копией. Диме сложно представить, что кто-то добровольно предпочитает этот мир материальному.       – Чтоб на каждой я дороге оградить себя мог пеньем, – скрипучим переливом разносится по безрадостной пустоте, от неожиданности Дима вздрагивает.       На плече у Олега сидит взъерошенный воронёнок.       По всей видимости, сегодня придётся обойтись без ретро.

***

      По ту сторону зеркала Юля разбирается с горой бумажной работы.       – Как дела у Валентина? – спрашивает она, ставя свою подпись на рекомендательное письмо.       Они с Валиком до сих пор зовут друг друга полными именами. Юля утверждает, что подобное дистанцирование помогает сохранить здоровую рабочую атмосферу в коллективе и нивелирует любые обвинения в фаворитизме, но Дима догадывается: так она старается эмоционально не вовлекаться в отношения с молодыми сородичами, которые ещё неизвестно сколько проживут. Валик её правила игры принимает безоговорочно.       – Разве такое не я должен спрашивать у тебя?       – Должен. Но я хочу услышать мнение со стороны.       – Я ничего не смыслю в вашей магии, так что для меня всё кажется чудом.       Юля откладывает пергамент и встречается с ним глазами. Дима продолжает:       – Что касается поведения в обществе, он выбрал неплохую стратегию. За мрачной эстетикой и эпатажем легко скрыть присущую неонатам наивность. Следи за гарпиями, а остальное, думаю, он выдержит.       Вот оно – что её в самом деле интересовало. Юля задумчиво кивает.       – Мне приятно это слышать, – пергамент снова оказывается в её руках. – Не будь с ним слишком резок, – добавляет она, прежде чем отключиться.

***

      Середина апреля разражается внезапными морозами. Вчерашние лужицы на тротуарах оборачиваются гололедицей. Дима сам парочку раз совершенно неэлегантно проезжается по оледенелому асфальту, от падения его спасает лишь нечеловеческие скорость и реакция. Севе везёт меньше.       Валик пишет загадочное: «Слышал, будто от дворца в Сергиевке открывается шикарный вид на залив», – и почему его вдруг потянуло именно туда для Димы остаётся загадкой, но он прав, вид с уступа – исключительный. Он решает побыть джентльменом и заехать за Валиком на машине.       Звонок от Севы настигает его уже на пороге капеллы.       – Дима! Я её нашёл, твою статуэтку, ты представь! Всё, как ты рассказывал, бронзовая, с лошадью там..       Радостный поток прерывается вскриком, шумом хлопка и ещё – гулким хрустом.       – Сева? Что у тебя там?       Некоторое время не слышно ничего кроме трескучих помех, он ждёт с полминуты, нервно переминаясь с ноги на ногу, прежде чем из динамика раздаётся уже куда менее радостный голос:       – Дим. Я, кажись, ногу сломал.       Уже вышел из капеллы Валик, с неподдельным интересом он наблюдает за ходом разговора. Он кусает губы, чтобы не засмеяться и, по крайней мере, ведёт себя приличнее вселенной – вот она, похоже, натурально над Димой издевается. Дима опускает трубку, ему правда жаль.       – Ты не поверишь, что произошло.       Находит Севу он уже в травме. Опираясь на костыль, он довольно бодро для своего состояния ковыляет Диме навстречу.       – Ты приехал! – Сева крепко сжимает его в объятиях одной рукой и сходу начинает тараторить: – Всего лишь вывих, представь! В рубашке родился! Но много ходить мне всё равно пока нельзя, да ты не волнуйся, на мне всё как на собаке.       Повреждённая нога зафиксирована шиной, Дима с сомнением косит на неё глаза. Он знает, как можно ускорить восстановление, но отбрасывает эту мысль туда, где ей и место – к ошибкам прошлого.       – Поехали, – он хлопает Севу по спине. – Довезу тебя до дома.

***

      На Серафимовском кладбище догорают последние тёплые деньки бабьего лета. Он приходил бы сюда и раньше, в нужный срок, да не может себя пересилить, он чужой, он виновный, не его горе, на скорбь – права не имеет.       По краям дороги высажены березы и тополя. Пройти чуть дальше и выйдешь к мемориалу погибшим в блокаду. Так далеко ему не нужно. Два креста возвышаются здесь в тени берёз, в горе, в радости и в посмертии. Её – вторую – Дима почти не знал, а для Марины здесь места нет. Марина жива, Марина забыта, судьба Марины – тоже отчасти его вина. В горе и в радости и даже смерть не разлучит. Чёрный мрамор и позолота – это так безвкусно.       Он встретил Сашу на подмостках театра и с первого взгляда был покорён. Саша был тихий и неловкий, светился талантом и так напоминал Диме юношу, который погиб более полувека назад. Сейчас и смерти второго мальчишки уже больше пятидесяти лет. Не все взмывают ввысь из пепла, кому-то достаётся участь просто погаснуть.       На кровь садятся на раз, два, три, а потом – почти не оторвать. Не раз ему хотелось отказать и снова не хватало духа. В руки себя он взял лишь к середине восьмидесятых. Оторвал от себя одним резким движением, больно, но правильно.       Больше он Сашу не видел.       Он опускает ладонь на камень, ещё тёплый от лучей яркого сентябрьского солнца, прикоснуться бы хоть так.       – Прости, старый друг.

***

      Сева был глотком свежего воздуха.       Они познакомились на концерте Алисы, Сева – за компанию с однокурсниками, в попытках влиться в их группу, Дима же бежал от монотонности. Их закрутило в слэм у самой сцены, сдавило со всех сторон и потащило за собой. Диму выкинуло вбок, и в этот момент его руку твёрдо выхватила в толпе чужая рука, он ещё удивился: надо же, а по виду и не скажешь, что силён, – и потянула к выходу.       – Эй! – крикнул ему обладатель руки. – Пойдём на воздух!       Дима был настолько ошарашен подобной наглостью, что позволил себя увести. Студент вытолкнул его на улицу и тоже встал рядом, пытаясь отдышаться.       – Ты такой бледный, что аж зелёный, – не терпящим возражения тоном заявил он. – Увидел тебя в толпе и подумал: ну всё, задавят парня. Не в мою смену.       Дима слушал его, открывая и закрывая в недоумении рот, а потом рассмеялся: заливисто и громко, впервые за двадцать лет.       Поддавшись мимолётному порыву, он пригласил благонамеренного недотёпу на чашечку кофе. Тут недотёпа снова его поразил: с наслаждением в один глоток бахнул шот эспрессо, подивился, «а ты чего не пьёшь?», и вернулся к Диме от стойки с двухэтажным монстром со взбитыми сливками и сахарной обсыпкой. Протянул ему: «Выпей, тебе сейчас сладкого бы», и у Димы от одного взгляда на это чудище слиплось решительно всё. Он аккуратно отвёл от себя стаканчик.       – Спасибо, но нет. В моём состоянии кофеин не лучшая идея.       – Тебя тошнит? Скорую?       Дима представил реакцию бригады скорой на его общее, далёкое от понятия «жизнь», состояние и вежливо отказался. Он протянул руку своему бравому спасителю и сказал:       – Я Дима.       – Ой, точно! Всеволод, – представился студент. Ладонь у него была большая, тёплая и шершавая, и он так тряс Димину руку, что, казалось, может через неё вытрясти душу. – Но лучше Сева.       Так и познакомились.

***

      Турка привычно опускается на самую маленькую конфорку газовой плиты.       – Прости, правда. Я не знал, что у тебя важные дела.       – Думаю, он поймёт.       Нагреть трижды, почти до кипения, снять, процедить через сито. Это нехитрое проявление заботы Севу всегда приводит в восторг. Диме тоже приятно и совсем несложно, Сева в этом плане такой уникальный: никто не умеет так искренне радоваться мелочам как он. Он притягивает к себе кружку и делает большой глоток.       – Ну так что? – на верхней губе остаётся след от кофе. – Скульптуру с лошадью покупаем?       Нога с шиной величаво возлежит на диванных подушках, Сева тянется за ноутбуком и чуть не опрокидывает на себя чашку. Дима усмехается, заглядывает ему через плечо: «Давай поглядим».       Нога заживёт и сама, незачем влезать в привычный ход жизни. Он своими руками вытянул первый кирпич из выстраиваемого Сашей фундамента, в угоду своим эгоистичным желаниям запустил эффект домино. Никакой крови. Сева этой судьбы не повторит.

***

      В парке трёхсотлетия фонари горят только на центральной аллее, и любой шаг в сторону скрадывается ночной мглой. Они выбирают обходной путь к заливу. В такое время здесь вообще никто не решается ходить, можно насладиться тишиной – они тоже молчат, и можно обмануться и решить, что в этой вселенной они одни, что не раскинулся вокруг масштабный, мрачный город, не движется, не дышит, не живёт, он будто разом целиком вымер, вместе со всеми обитателями, их мутными делами и закулисными интригами, и есть только тёмные аллеи парка, бескрайнее небо над головой, а рядом – кусочек пленительной молодости, прикоснись – и почувствуешь её ускользающее волшебство.       Набережная, конечно, ярко освещена, и ощущение исключительности себя в мире и эксклюзивности мира для себя, исчезает. Валик забирается на гранитное ограждение, одним слитным движением перекидывает ноги, ёрзает немного, усаживаясь поудобнее, подпирает голову рукой. Дима облокачивается на парапет рядом. Под ними, чуть впереди, в водах Финского залива отражаются огни Санкт-Петербурга.       – Не думаю, что зверь на самом деле существует, – прерывает молчание Валик.       В редкий момент единения упорядоченного сознания с мирозданием, вопросы функционирования проклятия Каина – последняя тема, на которую Дима бы решил завести разговор. Ох уж эти Тремер.       – Значит, ты ещё не ощущал его влияния в полной мере.       – Наверное. Не знаю. Просто представь его как некое гиперболизированное «Оно». Фрейд, конечно, был тем ещё, – Валик проглатывает почти сказанное неосторожное слово и мнётся с секунду, подбирая аналог, – вредителем, но учение о бессознательном до сих пор актуально. Я думаю, чем больше мы боимся, тем он сильнее. Мы даже имя ему дали, а имена – сильные магические печати. Откуда вообще пошло это «Зверь»?       – От проклятия? – Дима пытается наугад и, может, съехать с темы, и натыкается на выразительный «ты серьёзно?» взгляд. Такой Юлин, что даже смешно. – Не закипай, я понял, к чему ты ведёшь. Мы взяли страшилку, придумали ей легенду и теперь боимся её, как первобытный человек боялся грозы.       – И этот страх сделал её реальной угрозой. Мы будто скинули наши социально неприемлемые стремления к хаосу и разрушению в задворки сознания, и они вернулись оттуда полноценной личностью. Но ведь иногда полезно выпустить пар. Попробуй это рационализировать.       Попробовать волей и разумом продавить физические воплощения метафизических констант – это что-то новенькое. Это прорывная, невиданная методика.       – Это тоже не выход.       – Вырасту – пойму?       – Скорее, постареешь и разочаруешься.       – Может быть, – соглашается Валик. – Я просто пытаюсь абстрагироваться. Мы говорим, какие сородичи омерзительные и эгоистичные, и как они идут по головам. Но я ещё не видел никого более изобретательного в своём извращённом желании разрушать, чем человек, и нигде более не находил таких отпетых ублюдков, как среди людей. Думаю, среди нас подобных им так много только потому, что мы живём дольше и от скуки начинаем ехать крышей.       – Ты говоришь о нашем сходстве, но всё равно противопоставляешь себя-сородича людям.       Валик смущённо чешет затылок.       – Да, мой косяк, – он вдруг усмехается, – как в том меме, мне Лиля недавно кидала. «Ты чо пёс, я сверхчеловек!»       Некоторое время они сидят молча. Валик на самом краю перил отстранённо болтает ногами.       – Насчёт нашего разговора о вампирских половых трудностях, – вдруг говорит он. – Помнишь пищевую плёнку в Мёртвых до востребования?       Он недавно спросил у Димы, как бы невзначай: «что будет, если поцеловать сородича?», а Дима сначала решил, что он спрашивает об укусе, и пустился в пространные рассуждения о густоте витэ, поколениях и диаблери. «Нет, – прервал его Валик, посмеиваясь, – это я знаю. Я про человеческий спрашивал».       – О, – сказал Дима. – Если повезёт, вы посадите друг друга на Узы крови.       – А если не повезёт?       – Кого-то одного из вас.       Валик долго молчал, а потом заключил, что как-то хреново быть сородичем. Сейчас Дима усиленно пытается понять, что же это такое – мёртвые до востребования, и зачем им пищевая плёнка.       – Не помню, – признаёт он наконец. – То есть, честно говоря, не знаю.       – А, ну да. Для меня это настолько естественно, что я забываю, что вы, ребята, такое вряд ли смотрели. В общем, главные герои не могут друг к другу прикоснуться, потому что…       Дима тоже запрыгивает на забор, придвигается ближе к краю; ему хочется проверить свою догадку.       – У тебя есть кто-то на примете, да?       – Чуть-чуть да.       – И где?       – Где – что?       – Пищевая плёнка.       Валик захлопывает рот так, что челюсти клацают друг о друга, и прячет глаза. Он бы покраснел, если мог.       – Неееет пищевой плёнки. Я не настолько наглый.       Лунная дорожка пробегает по поверхности воды, изнутри поднимается к горлу что-то лёгкое.       – Но ты ведь не против?       Дима не может удержаться от улыбки. Он не знает, что ответить на такое – прямое и заинтересованное.       Он не может дать Валику того, чего он заслуживает. Диме даже жаль, что он не встретил его тогда, в свои двадцать-тридцать-пятьдесят, когда не отгорели юношеская ясность и восторженность, влюблённость в целый мир, и когда все чувства ещё не казались такими суррогатными, словно он их не чувствовал, а наблюдал, как за добротным фильмом. Чтобы расшевелить мёртвые кости, нужно не тёплое – как Валик – требуется что-то яркое – как Игорь – но и времена, когда он увлекался такими, как Игорь, давно похоронены по прошествии лет. Он пытается отыскать в себе волнение, может быть, трепет, но чувствует вместо этого спокойствие и уверенность. Всё просто и легко и, вроде как, совсем как у людей.       Сейчас он, наверное, не наделает глупых ошибок.       У него есть Сева, который ценит его не за глоток вампирской крови. У него уже есть прекрасные друзья, которые готовы были за него погибнуть. Валик терпеливо ждёт его ответа, такой собранный и изящный в рассеянном свете звёзд, он не хочет этого показывать, но он волнуется. Может, на этот раз что-то и выйдет.       – Нет, – говорит Дима. – Я очень «за».