Чон Хосок
17 ноября 2021 г., 21:40
Жизнь шла своим чередом. Закручивалась вокруг шеи и норовила удавить. Но задыхаться не от ноющей боли в груди и стука в висках, а от переполненности впечатлениями и солнечной погодой приносило заметно больше удовольствия.
Юнги не знал, с чего начинать, за что хвататься, чтобы успеть за столь небольшой промежуток времени (пусть даже год, но пролетит же, и не заметишь) получить как можно больше – больше теплых дней, больше наблюдений за морем, больше новых приятных воспоминаний…
Радовало и то, что аккаунт набирал обороты. А еще приносило удовольствие, что все больше зрителей делились своими ощущениями и переживаниями, охотно отвечали на опросы и даже появлялись на лайвах, что вызывало каждый раз улыбку у Юнги.
Мин менялся, и это ощущал не только он сам. Все больше ему писали, что парень будто стал намного счастливее, чем был раньше, что улыбка стала шире, глаза светились, подбородок будто приподнялся, и при хорошем освещении непривычно, но очень красиво выступали скулы, когда он в очередной раз вещал что-то из сториз.
Сначала абсолютно не запариваясь о ракурсе съемки, о построении кадра, о каких-то мелочах, которые вряд ли бы бросились в глаза ему самому, теперь к своим записям, фотографиям и постам Юнги относился со всей серьезностью. Это все было им самим. Он мог потратить добрых пару часов, чтобы дождаться подходящего света от собирающегося заходить солнца. А потом еще пару часов оторвать ото сна для монтажа.
Можно было бы предположить, что в таком водовороте жизни, совершенно нет ни времени, ни сил думать о прошлом. Но оно будто волны, особенно в минуты чрезвычайной уязвимости, например, перед сном, накрывали Юнги с новой силой, да, немного слабее из-за расстояния и утомленности после насыщенного дня, но все равно накрывали и иногда душили в объятьях невысказанных слов и непрожитых чувств.
Мин перевернулся на другой бок на кровати и уставился на висящую на дверце шкафа рубашку. Его любимую темно-синюю рубашку в мелкую черную клетку, на которой помимо клеток красовалась зияющая дыра. Фактически то, что висело на вешалке, уже сложно было назвать рубашкой. Проведя в голове аналогию с трупом (что только не подкинет уставшее воображение), Юнги понял, что даже не опознал бы ее, настолько она была уже «нерубашкой».
Но печальнее, или правильнее будет сказать страннее по ощущениям, было даже не то, что с любимым элементом гардероба случился несчастный случай, по нелепости являющийся главным кандидатом на премию Дарвина, а то, что на углу письменного стола лежала точно такая же рубашка, еще не распакованная. От него.
– Юнги, тебе тут посылка пришла, – обратился к нему сосед по этажу. – Спустись, там расписаться нужно.
– Понял, – вернее не понял Мин.
По адресу, указанному на коробке, уже было все понятно. Но Юнги до последнего не мог сложить одно с другим. Или не хотел.
«Получил посылку?» – высветилось на экране уведомление.
Проигнорировав его, Мин аккуратно разрезал упаковку и достал из коробки ее – абсолютно такую же рубашку, над которой скорбел пару недель назад в своих сториз.
– Сука, – тяжело выдохнул парень, уронив голову на руки.
***
– Спасибо за рубашку, – легко улыбаясь, проговорил Юнги. – Пожалуйста, – будто ничего особенного ответил Хосок. Они разговаривали уже пятнадцать минут. Все это время Мин, мерно покачиваясь на стуле, будто успокаивая себя, смотрел на медленный и какой-то дерганый ход настенных часов. «Батарейка что ли садиться», – пришло ему на ум в середине очередного пространного рассказа собеседника об очередном общем знакомом. Основные темы для разговора были банальными до скрежета в зубах, но каким-то странным образом весь этот балаган, как у себя в голове продолжал называть все это Юнги, скорее напоминал ритуал. Ритуал, от которого по прошествии длительного времени, осталась лишь оболочка, но соблюдение которого было почему-то необходимо. – Кстати, меня Юнджи на фестиваль зовет, – обронил Хосок, когда стрелка часов отсчитала еще пять минут бессмысленного диалога. – А? – отвлекся от покачивания на стуле Юнги. – Юнджи? Что говорит? – Предлагает поехать, потусить… – как-то вяло протянул Чон. – Не знаю, что ответить. – Пф, как школьник ей-богу. Сам что думаешь? – Да мы с ней как бы только по работе и это… Думаешь, согласиться? – А че я, она ничего такая, ну позови ее на свиданку. – Куда там… – будто махнул рукой Хосок и замолк. – На фестиваль! Не жениться же тебя тянут. Фестиваль… Отдохнешь, рядом эта вертеться будет, глядишь как-то и срастется… – Юнги не понимал, откуда у него рождаются эти слова. Сначала Мин не чувствовал ничего особенного, все звонки Хосока больше напоминали какую-то деструктивную медитацию, когда ты вроде «пуст и лишен мыслей и чувств», но эта пустота воспринималась скорее как что-то отягощающее, после нее возникали ощущения, скорее как после того, как тебя вывернуло в подворотне на собственные ботинки. Теперь он будто весь с ног до головы был прописан ядом. Юнги очень хотелось верить, что последний не ощущается в его словах так же, как ощущается на коже. Бессознательно парень потянулся к грудной клетке и почесал ее. Под подушечками пальцев явно чувствовались небольшие бугорки. Кожа была горячей и раздраженной, как вся нервная система Юнги. «Блядь», – выругался Мин про себя. Только этого ему не хватало. Это можно было считать сигналом для окончания звонка, поэтому Юнги еще потрепался на ускоренном режиме про молодость и время и возможности, которые не стоит упускать, и, попрощавшись с Хосоком, намеревающимся еще продолжить разговор, быстро отключился.***
Было больно. Больно и непонятно. Грудь чесалась, а из глаз норовили в любой момент политься слезы. Юнги не понимал, что за чувство так отчаянно грызет его изнутри, он даже не мог припомнить, когда именно это началось. Но то, что теперь оно не только заставляло его так сильно страдать, но и еще знатно портило жизнь и внешний вид, начинало по-настоящему злить Мина. Если понять себя так сложно, тогда ему оставалось заменить одно чувство другим – непонятное чувство, которое вызывал в нем Хосок, Юнги был готов «забить» самым сильным проявлением, которое когда-либо испытывал – злостью.
