At The Cliff's Edge

Оксана проснулась от звука бормотания Петра себе под нос. На этот раз никакого гудения. У нее было слабое ощущение, что мир движется вокруг нее, и она с затуманенным вниманием наблюдала, как зеленые деревья и горные склоны проносились в окне ее зрения. Она лежала на спине, и это было неудобно. А потом стало больно. А потом ей стало очень больно, и ее тело попыталось вернуть ее в комфортное беспамятство. Она застонала, низко и дико, поморщившись, когда попыталась немного сесть. Боль немедленно пронзила ее, и ее зрение наполнилось чернотой. Она рухнула навзничь. «Ой». Откуда-то справа она услышала, как Петр обращается к ней. «Не двигайся, сестра». Она никогда не отличалась послушанием, особенно по отношению к своему брату, но на этот раз послушалась и осталась на месте. Она заметила, что находится в машине, а проносящийся мимо пейзаж виден с другой стороны окна. Она лежала поперек заднего сиденья, неудобная и окровавленная. Такая окровавленная, что только сейчас это заметила. Почему это не пришло ей в голову раньше? «Куда ты меня везешь?» «Ла Су Д'уржель». Она заметила движение с переднего сиденья, и Петр на мгновение повернулся к ней лицом. «Это недалеко, я обещаю». Он повернулся лицом к дороге и внезапно свернул, как будто выехал на встречную полосу. Движение толкнуло ее на заднее сиденье, и вспышка боли в животе заставила ее вздрогнуть и громко выругаться. «Не будь таким беспечным!» «Прости, прости», пробормотал Петр спереди. Оксана закрыла глаза и позволила боли захлестнуть ее, накрыть, укутать, как одеялом. Это было чертовски больно. «Не дай мне умереть», - сказала она, ее голос внезапно ослаб. «Я не дам, Оксана. Я не дам.» В тот момент ей больше нечего было сказать. Она стиснула зубы и позволила Петру вести машину, и каждый удар и каждый поворот причиняли боль, как будто в нее снова стреляли. В конце концов она потеряла сознание, и мир погрузился во тьму. Ее память в лучшем случае была туманной, в худшем - отсутствовала, когда дело касалось последующих событий. Она снова и снова приходила в сознание и теряла его, и фрагменты, которые она помнила, рассказывали бессвязную историю. Она увидела белые стены и лампы дневного света. Люди над ней смотрят вниз. Голоса. Что-то тычется ей в руку. Затем темнота, снова пробуждение и голос Петра, разговаривающего с кем-то другим. Движение вокруг нее, перемещение ее тела с одной кровати на другую. Перемещение. «...перевези ее...» То, что не было белыми комнатами или черным сном, было густым серым туманом, нависшим над ней, как саван, омрачая моменты ее бодрствования своим безразличием и непрозрачностью. А затем туман рассеялся, и, к ее большому раздражению, настолько, насколько она могла собраться в своем ослабленном состоянии, она снова проснулась от звука этого ужасного гудения. Она медленно открыла глаза. Очевидно, она была в больнице. Машины мягко пищали вокруг нее, контролируя ее сердце, уровень кислорода и что еще, она не была уверена. До нее медленно донесся тихий шум палаты, другие машины следили за другими пациентами, без сомнения, лежащими в кроватях, разбросанных вокруг ее собственной. Однако, если не считать машин, здесь было странно тихо. Возможно, она огляделась вокруг, чтобы получить представление об окружающей обстановке, но потом вспомнила, что разбудило ее в первую очередь. Она посмотрела налево. Она лежала на угловой кровати, и маленькое окошко в стене показывало ее черноту и огни города, была ночь. На низком стуле у стены сидел Петр, закрыв глаза и склонив голову. Она открыла рот, чтобы заговорить, и ее голос надломился от неумения говорить. «Псс. Привет». Ее брат поднял глаза и, когда понял, что она проснулась, расплылся в широкой улыбке. «Наконец-то ты проснулась». Она могла бы спросить, сколько времени прошло с Гран-Валиры, или они все еще были в Андорре, но вместо этого она обнаружила, что говорит: «Я же говорила тебе, что ненавижу эту песню». Если Петр и был удивлен, то едва ли показал это. Может быть, спасение его сестры от потери крови в реке сделало его более крепким мужчиной. «Она научила нас этому, когда мы были такими маленькими. Я не знаю, почему я не могу забыть это после стольких лет.» Оксана медленно моргнула, ее тело угрожало снова погрузить ее в сон без сновидений. Но, похоже, она уже так много проспала. Она хотела проснуться, хотя бы ненадолго. И она больше не хотела говорить об их матери. «Если бы я знала, что ты собираешься продолжать вспоминать ее, я бы предпочла, чтобы ты оставил меня умирать в реке». Петр странно посмотрел на нее - смесь братской привязанности и отчужденности, предназначенной для незнакомцев. «Как ты оставила маму умирать дома?» Она не ожидала, что он будет таким прямолинейным. Она открыла рот, чтобы произнести какие-то слова, но Петр заговорил первым. «Итак, я предполагаю, что ты не пилот». Он говорил спокойно, но Оксане показалось, что она увидела игривость в его глазах. Это успокоило тревогу внутри нее, о которой она и не подозревала, что нуждается в успокоении. Она вздохнула, и это было похоже на облегчение. «Нет», - сказала она ему. «Я не пилот. Я больше ничего из себя не представляю». Она поерзала, как могла, на больничной койке и почувствовала, как шершавые простыни касаются ее босых ног. Сколько времени прошло с тех пор, как она в последний раз спала в шелках? Голос Петра вырвал ее из раздумий. «Ты моя сестра». Она подняла голову и закатила глаза, не желая признаваться, что этот комментарий согрел ее сердце. «Хорошо, я и есть она». Ее брат решительно кивнул один раз, как будто это решило какой-то вопрос между ними, а затем продолжил: «Сейчас ты моя сестра. Кем ты была раньше?» Оксана пожала плечами. «Это долгая история». Она снова выглянула в окно. «Где мы находимся?» «Барселона», - ответил ее брат, прежде чем указать на ее живот. «Ты никуда не торопишься». Она взглянула вниз на больничные покрывала, лежащие на ее теле. С одной стороны выглядывали линии ее капельницы. «Да, я полагаю, что никуда не тороплюсь». Она собрала те немногие силы, что у нее были, и сдержала их в груди, а потом рассказала ему почти все. Она быстро рассказала о большей части своих первых дней в качестве наемной убийцы: жестокое обучение, ее первые убийства, легкие деньги. Для нее, конечно, было легко вести себя как монстр, в которого ее мать всегда заставляла ее верить. Она рассказала Петру все эти подробности за несколько минут, заставив годы своей жизни пролететь мимо, как несущиеся машины. Она заставила его наклониться поближе к ней, чтобы она могла тихо прошептать эти подробности, как будто они были секретами. Затем она немного рассказала ему о Роттердаме, не вдаваясь в подробности. Она рассказала о штормовой погоде, которая сбила ее и Константина с пути, и тогда он впервые прервал ее. «Ты отправилась на яхте в открытый океан?» «Мы не хотели этого делать. Ты же знаешь, что мы не опытные моряки. Мы немного увлеклись - я немного увлеклась, будучи капитаном и пытаясь скрыться от властей. Это случается, хорошо, когда ты живешь так, как я... жила.» Затем она пренебрежительно махнула рукой, хотя это был слабый и неэффективный жест. Ее тело было слабее, чем она когда-либо могла вспомнить. Она ненавидела это. «Ты хочешь услышать остальную часть истории или нет?» Петр кивнул головой, и она продолжила. Она рассказала ему о встрече с Евой, о том, как провела с ней эти прекрасные, волшебные недели. Конечно, она не описывала их так. Она пока не хотела казаться мягкой перед ним. Далее она описала, как сбежала из дома и ускользнула от Интерпола, только для того, чтобы ненадолго вернуться к Еве, прежде чем снова уйти. А потом она рассказала ему о своем плане с Константином. Как у них состоялась встреча с Хеленой и как все закончилось тем, что она истекла кровью в водах Гран-Валиры. «Константин предложил прокатиться по сельской местности, и когда Хелена согласилась, мы сели в машину и поехали. Она хотела, чтобы он убил меня, и хотела посмотреть. Она думала, что он собирается отвезти нас куда-нибудь, где он мог бы это сделать. Я сидела с ней сзади, Константин был за рулем. Мы с ним все спланировали раньше, ты же знаешь. Когда мы добрались до моста, я вытащила нож и ударила ее. Я думаю, она была настолько уверена в своем месте в этой организации, что не могла поверить, что кто-то еще представляет реальную угрозу». «Итак, ты ударила ее ножом, а потом?» Петр наклонился вперед на своем сиденье, жадно слушая. Для него это с таким же успехом могло быть боевиком, а она - Джеймсом Бондом. «Константин неожиданно свернул и загнал нас на баррикаду. Затем он повернулся с водительского сиденья и выстрелил в меня, как будто это была реакция коленного рефлекса. Я только ранила Хелену в плечо, так что она была в сознании, но... Ну, - Оксана пожала плечами. «Она была несчастна. Константин вытащил меня тогда из машины, и я боролась изо всех сил, чтобы сделать это правдоподобным, ты знаешь. Было больно, пуля...» При этом она обнаружила, что ее пальцы ищут рану в животе. На самом деле она почти забыла об этом, но теперь часть ее страстно желала откинуть одеяло и осмотреть его, даже если оно было скрыто под бинтами и марлей. Она проигнорировала это желание и продолжила путь. «...Он позволил мне встать, вроде как, у барьера. Он хотел убедиться, что Хелена может видеть с заднего сиденья машины, а затем столкнул меня с моста.» Она замолчала, и прошла минута или две, прежде чем Петр заговорил. «Знаешь, удивительно, что это сработало. Так много мест, где это могло пойти не так». «Может быть, но этого не произошло. И теперь я здесь, с тобой». «Тебе повезло, что мы были в Барселоне», - ответил Петр. «Борька хотел увидеть Элтона Джона, но мы могли бы сделать это в Лондоне, Париже или любом другом городе. Тебе повезло, что мы решили посетить Испанию». Оксана улыбнулась про себя, наполовину довольная тем, что Борька исполнил свое желание увидеть Элтона, то, что он доверил ей, когда она посетила Грызмет, и наполовину удовлетворенная тем, что ее влияние на него сработало так хорошо. Мягко она ответила: «И как ты думаешь, кто тогда подал ему идею поехать в Испанию из всех этих мест?» Петр заполнил дыры в ее памяти на следующий день. Он ушел ночью, когда она снова заснула, и вернулся в больницу сразу после полудня следующего дня. Он пошел проведать Борьку, чтобы убедиться, что мальчик не попадет в беду без присмотра. Вернувшись к постели Оксаны, он рассказал ей историю последних двух дней. Они прибыли в больницу в Ла-Сеу-д'Уржель, и Оксану немедленно доставили в отделение неотложной помощи и операционную, где врачи извлекли пулю из ее живота и наложили швы. Повреждение ее внутренних органов, усугубленное потерей такого большого количества крови, потребовало, чтобы она находилась в отделении интенсивной терапии, чего не могла обеспечить маленькая больница. Затем ее перевели в Барселону и отправили в отделение интенсивной терапии тамошней больницы, где она сейчас хорошо выздоравливала. В общем, не прошло и двух полных дней с тех пор, как Константин застрелил ее. На краю смерти время течет по-другому, предположила она. Петр назвал ее Оксаной Григорьевич, используя фамилию их отчима, и сказал, что стрельба произошла в результате ошибочного опознания, что стрелок, должно быть, принял ее за кого-то другого и открыл по ней огонь по ошибке. Оксана не была уверена, насколько в это кто-нибудь поверит, но до сих пор никто не пришел ее допрашивать, и это казалось достаточно хорошим знаком. Врачи и медсестры приходили проведать ее, и хотя некоторые относились к ее рассказу с подозрением, которого она заслуживала, в основном они продолжали ухаживать за ней, возвращая ей здоровье. Здоровье. Она никогда по-настоящему не задумывалась об этом. Ее юность наградила ее невежеством, и хотя она зарабатывала на жизнь убийством людей, ее собственное физическое здоровье никогда особо не беспокоило. Конечно, пули, ножи и тому подобное причиняли увечья, но она никогда не обращала особого внимания на опасность болезней. Все это должно было вот-вот измениться. Прошло три дня, прежде чем она поняла, что что-то определенно не так. Общее плохое самочувствие было бы естественным после огнестрельной травмы, не так ли? И все же на третий день она проснулась с лихорадкой. Ее сердцебиение участилось, дыхание участилось. Она чувствовала себя дерьмово, хуже, чем от боли от выстрела, это чувство пронизывало все ее тело. Подошла медсестра и взяла у нее кровь. Позже в тот же день, когда Петр снова навещал ее, вошел врач и сообщил ей новость. На английском с сильным акцентом он сказал ей: «У тебя инфекция». «Что?» - спросила она. В то же время Петр заговорил: «Что это значит?» «На данный момент это сепсис. Мы назначим вам разные антибиотики, разные лекарства и постараемся сделать так, чтобы это не переросло в септический шок». Петр выругался себе под нос, прежде чем повысить голос. «Тебе нужно делать больше!» Оксана лежала ошеломленная. Внезапно ей показалось, что доктор говорит откуда-то издалека. Может быть, ее лихорадило сильнее, чем она думала. За все те дни, что она убивала людей, она никогда не рассматривала заражение крови как возможную причину своей смерти. Она лишь смутно уловила звуки, издаваемые ее братом, который резко разговаривал с доктором. «Мы сделаем все, что в наших силах», - говорил доктор. «Новые антибиотики, лекарства от кровяного давления и свертываемости крови. Успокоительные от боли и увеличение количества внутривенных жидкостей. При необходимости - кислород, а если ей станет хуже, возможно использование аппарата искусственной вентиляции легких. У нас есть доступные варианты в зависимости от того, как она отреагирует на эти начальные процедуры.» Петр провел руками по волосам. «Этого недостаточно, мы не можем - я доставил ее сюда так быстро, как только мог!» Тогда Оксану вырвали из ее мыслей. «Все в порядке, Петр. Просто иди и врежь по дивану, если тебе нужно. Со мной все будет в порядке.» Она старалась казаться беззаботной, но растущая тревога смешивалась с болезнью внутри нее. Ей казалось, что она чувствует, как инфекция распространяется по ее венам, как смола. Она никогда в жизни не чувствовала себя так далеко от прекрасного. Быть застреленной - это одно, но это… угроза медленной и мучительной нисходящей спирали. Боль, лихорадка, сны и озноб. Медленный отказ ее тела. Это напугало ее больше, чем любая угроза причинения вреда. Единственное, что пугало ее больше - это мысль о потере Евы. Ева. Прошел уже месяц с тех пор, как она уехала. Она заставила себя вспомнить Еву: ее волосы, ее скулы, линию губ. Ее кровать, ее диван, душ, где они прикасались друг к другу с огнем, не сдерживаемым водой вокруг них. Ева ждала ее, она знала. И она была бессильна вернуться, не уверенная в том, что вообще переживет это. Доктор, казалось, воспринял ее молчание как подкрадывающуюся панику. Он был не совсем неправ. «Я знаю, что это может быть пугающей новостью. Это, конечно, серьезно, но мы сделаем все, что в наших силах. Еще рано». Это было не совсем утешительно, хотя она знала, что он пытался. Она никогда не была самым терпеливым человеком. Внезапно она почувствовала беспокойство, и ей захотелось встать с кровати. Когда она попыталась сесть и сделать это, доктор шагнул вперед и предложил ей лечь обратно. «Не делай этого, пожалуйста. Тебе нужно отдохнуть.» Он взглянул на Петра, словно ища у него помощи в том, чтобы убедить ее. «Я не могу... я должна...» Что-то тянуло ее вниз. Она посмотрела и увидела линии своей капельницы, зацепившиеся за длинную загнутую ручку сбоку от кровати. Она почувствовала незнакомое ощущение в горле и струйку чего-то холодного по шее. Капелька пота, одна из нескольких, она почувствовала, как они увлажнили ее виски и поясницу. Она снова попыталась встать с кровати, уже забыв о капельнице, и снова почувствовала, как ее запястье дергают запутанные нити. «Я должна идти... Ты не...» Она попыталась сказать что-то еще, но дышать было трудно, и ее легкие словно закрылись от воздуха, который она пыталась вдохнуть. Она снова попыталась подняться с кровати, но ее тело было слабым, таким слабым. Петр подошел к ней и положил руку ей на плечо. Это был жест утешения в той же степени, в какой он предназначался для того, чтобы удержать ее. «Оксана, остановись». Беспокойство было запечатлено в его голосе, как письмена, вырезанные на стенах. В нем рассказывалась история, которую она не хотела слышать: что какое-то время она никуда не поедет, что больница еще немного побудет ее домом. Она не слышала, как доктор позвал медсестру, не слышала, как он приказал дать ей успокоительное. Ее паника приглушила шум в комнате, голова закружилась от сочетания тревоги и инфекции. Вошла медсестра и ввела успокоительное через капельницу. Она почувствовала, как рука Петра убрала прядь ее волос с лица. Его кожа была холодной и липкой, или это была ее кожа? Она почувствовала, как на нее накатывает волна усталости и вялости, борясь с бурлящими волнами паники и возбуждения. В лихорадочном тумане это напомнило ей о том, как она заблудилась в море. Бессильная перед подъемом и падением воды, молящаяся о том, чтобы однажды найти берег. С берегом пришла Ева. Ева. Имя было важно, но лицо было вне ее досягаемости. Она почувствовала, что ее глаза закрываются. Ее разум затуманился. Она цеплялась за имя Ева и все его неуловимые значения и крепко держалась за них, как за плавник в неумолимом море. Ева проснулась от звуков ветра и дождя, бьющихся в ее окна. Поздний летний шторм, или это будет ранняя осень? Она предположила, что технически начало сезона наступит только через несколько недель. Значит, конец лета. Она перевернулась и потянулась за телефоном на прикроватном столике. Подсвеченный, он показывал 4:33 утра. Она вздохнула и откатилась на середину кровати. Прошло совсем немного времени, прежде чем ее мысли вернулись к Оксане. Они всегда так делали в это время ночи. Уже чуть больше месяца без нее. Ева думала, что беспокойство убьет ее, но она привыкла к этому на удивление быстро. Конечно, у нее бывали моменты паники и беспокойства, когда она могла убедить себя, что Оксана мертва, где-то там, где ее никто не сможет найти. Может быть, она ошибалась, доверяя Константину. Может быть, Константин не знал, что она мертва. Может быть, их таинственная организация решила убить их обоих. Было слишком легко соскользнуть в бесконечный круговорот беспокойства. Как водоворот, тянущий ее вниз, ожидающий, когда она сдастся и утонет. Однако она продолжала надеяться, и кое-что стало легче. Когда она скучала по компании Оксаны, она смотрела фильм и вспоминала ее восторженные высказывания. Когда она скучала по телу Оксаны, она лежала в своей постели и вспоминала их несколько дней вместе, а иногда прикасалась к воспоминаниям и получала подобие удовольствия, которое она разделила с молодой женщиной. Когда ей не хватало улыбки Оксаны, она навещала Молли. Это оказалось самой успокаивающей вещью из всех. Беременность Молли еще не прошла и половины, но она уже требовала большего внимания Евы. В дополнение к своим обычным потребностям Ева составляла ей компанию и часто проверяла ее живот и вымя. Она поговорила с ней и успокоила ее, и она уже смирилась с тем, что это было больше для нее, чем для козы. Однако она отказывалась чувствовать себя неловко. Если это помогло, значит, помогло, и все тут. Ева перевернулась на бок от окон. Она прислушивалась к стуку дождя по стеклу и ветру, дующему по крыше. Она снова подумала о том, что сказала ей Оксана. Ты либо встретишь меня у своей двери, либо Константина, и пока ты не увидишь одного из нас, ты, по крайней мере, будешь знать, что я все еще нахожусь в процессе выхода. Ева вздохнула и плотнее закуталась в одеяло. Оксана не пришла, но и Константин еще не пришел. Это была тонкая ниточка надежды, за которую можно было ухватиться, но на самом деле это было все, что у нее было. Она вцепилась в неё так крепко, как только могла, молясь, чтобы какой-нибудь шторм не унес её прочь.