Опыт №11

— Итааааак… Слова растягиваются сами собой, но ясно всем — это далеко не чертов предел. — Начинай уже, — ненавязчиво поторапливает Хабаровск, меняя координаты своего колена так, чтобы оно смогло врезаться прямиком в центр бессовестно неправильной гиперболы — а точнее, ее несуществующей верхней части, где новые ультрамодные джинсы Владивостока снова и снова сходятся силой трения с потертыми леонидовскими штанами. Поставленная задача выполняется успешно, и Владимир обиженно пихается локтем. Превосходный символический знак, заменяющий все недосказанности и тактично отодвигающий их на ближайшее время. На непонятный, не установленный никем, но ощущаемый шестым чувством, срок. Быть может, они — небольшие, корявые недомолвки — случайно всплывут в ночном разговоре, запутаются в шерстистом одеяле на двоих и станут топиком в их маленьком игровом ток-шоу. Быть может, будут видны в улыбках и заразительном смехе, отраженных от экранных приключений. Или — стоит оценить — сольются с белизной в полуторном интерлиньяже обсуждаемой повестки на очередном собрании. Главное, что они будут. А сейчас, в нынешней их жизненной эре, претенциозные беседы уходят в тень и терпеливо ждут своего часа — постижимого только ими. Вова старательно выдерживает интригующую паузу — цель этого остается неясной, но когда дело касается приморского городка, конструкция его мотивов неминуемо становится загадкой — факт, признаваемый всеми не сразу. — Начин… — Наш многоуважаемый Михаил Московский… Хабаровск демонстративно фыркает. Владивосток настырно игнорирует. —…прислал нам в подарок эту очаровательную бутылочку вина в знак искренней признательности… Между ними вспыхивает интригующее состязание: они случайно записываются в участники и не готовы уступать — VIP развлечение для тех, кто знает друг друга космически неплохо. Прямо как Пифагор с его первыми предположениями о сферичности Земли (без особой доказательной базы, но интуитивно понимаемо). —…через подхлимаша Новосиба… —…за то, что мы как единый регион проявили столь яркую инициативу снять клип о наших краях… —…плюнуть в лицо российского гада… Улан-Удэ неловко улыбается и, наклонившись к Якутску, спрашивает, нормально ли это. Айхан в ответ тихо усмехается и приложив ладошку к чужому уху, заговорщически шепчет: В С Е Г Д А. И это «В С Е Г Д А» горит индиговым огнем. Васильки в «алмазных» глазах, в животе, среди кошмарно буйных бабочек, расцветают красиво — раскрывая булавки лепестков. «Желаю начать снова» — прекрасный, инкрустированный в невинные цветы смысл. Именно это слышится Ринчину в очаровании ободряющей улыбки, в задоре айхановских глаз. —…и ему так сильно понравился наш творческий порыв… —…лицемерие центральных властей… Сюрреалистичный уют окутывает Ринчина, словно его накрыли теплым одеялом с самобытным принтом (то ли окрашенным в гипнотическую радугу, то ли подчеркнутым изображениями щенков — не имеет значения, базисный принцип: все самое странное, несочетаемое и сочетаемое одновременно). Он будто нашел свое место — туда, куда хочется вернуться и где можно побыть самим собой, не вызывая на дуэль свою искренность. И где можно задавать нескромные вопросы и вклиниваться в диалоги без стеснений, не соблюдая такт своеобразного «вальса» вежливости. — Извините пожалуйста, я немного не понимаю, так в чем же праздничный повод? Нет, все-таки в этом весь Ринчин — тактичность есть его второе имя. Владивосток с Хабаровском замолкают, неловко переглядываясь, и спешат исправить свой имидж. — Ааааа, в общем! Вова выхватывает инициативу, прежде чем Лёня успевает изложить свою политическую мысль. — Однажды к нам пришла очень хорошая идея! Мы решили снять клип о наших краях, так как в Центре шли разговоры о развитии Дальнего Востока, и мы подумали, что было бы неплохо доказать Михаилу Юрьевичу… —…что мы не лыком шиты… Хабаровск не может жить без того, чтобы как-то дополнить речь друга — словно аккуратно склеивает кусочки паззла воедино и создает полноценную картину трибунного меморандума, способного проткнуть червивое правительственное сердце. —…да, да, Лёня, так и есть. Но в какой-то момент что-то пошло не так. Изначально мы хотели снять кавер на популярную песню, однако из-за кое-кого (традиционно пихается локтем) наш клип превратился в очередной антимосковский призыв. — Я не виноват! Мы просто правду матку режем, что в этом такого? — Мне пришлось переделать свой куплет. — Ты слишком печешься о ТОМ, ЧЬЕ ИМЯ НЕЛЬЗЯ НАЗЫВАТЬ! — Лёнчииииик, не хочу я с тобой в кутузке сидеть! — Это тебе если повезет, конечно, а то менты нынче на переговоры неохотно идут. — Эм… — в еще не родившуюся перепалку скромно вклинивается голос Якутска, принося с собой свежие нотки изменяющегося дискурса. — Мне кажется, в итоге вышло довольно неплохо… Это ставит точку. Победное Хабаровское «ХА!», изумленно-удивленное «ЭЭЭЭЭЭЭЭ?!» Владивостока и неловкие, спешные объяснения Якутском своей жизненной позиции находят отклик в мягкой улыбке Ринчина — искреннее отражение семейного тихого счастья. — А кто сказал вам, что это не отрава? — брезгливое выражение искажает лицо Леонида, он считает своим долгом поделиться своими подозрениями и делает это без зазрения совести. — Вряд ли «Его Высочество» стал бы обращать на нас внимание, мы для него как местное говно… Все «московское» прозрачно намекает на различные испражнения — в мировоззренческой системе Хабаровска ТОТ, ЧЬЕ ИМЯ НЕЛЬЗЯ НАЗЫВАТЬ, апеллирует и размышляет только такими понятиями. — Нет! Ну неееееет! Точно говорю! Давайте просто наслаждаться тем, что прислали, быть мнительным — не очень здоровая вещь… — Поддерживаю. — Поддерживаю. Ринчин и Айхан делятся мнением одновременно. Это происходит не невзначай, а по стечению обстоятельств: две разные стороны баррикад, где на одной — бурлящие домашней страстью разногласия, на другой — «улыбка, улыбка, тишина», действующая формула неловкости. Неудивительно, что оба парня в какой-то момент захотели дать ход происходящему, выйти на авансцену в торжественном финише сцены. — Решено! Владивосток откупоривает бутылку и разливает вино по бокалам. Прежде чем сделать первый глоток, Леонид все же принюхивается к жидкости — хитрая улыбочка Новосибирска никак не может выйти из головы, заставляет сильнее усомниться в следующем своем шаге. Но, увидев жалобный взгляд Вовы, харкает куда-то в сторону (дай Бог, все обойдется), экспрессивно выдыхает и выпивает весь бокал. Сладко. — Лёня, ну куда ж ты столько! На вот, закуси! — Вова сует в рот яблоко. То самое зеленое яблоко. Чертово яблоко. Включается музыка. Что-то из репертуара Twice — очередная слащавая корейская песня о любви. Хотя, на удивление, эта… ему даже нравится. Он делает мужской эквивалент книксена и, почтительно протянув руку, приглашает Владимира потанцевать. Знает же, что он от такого без ума — ему это напоминает его предмет воздыхания, Александра Петровича в собственной нерукотворной персоне. Ожидаемо, партнер невозвратно очарован. Его рот приоткрыт в неведомом жесте радостной тоски и сомнительного согласия, и Лёне на секунду кажется, что эта реакция — шаблонная картинка, обычный стоп-кадр из романтической драмы, но реальность, напротив, необычна — будь Вова самим собой, он стал бы играть своего героя: веселого, эмоционального, мечтательного. Однако сейчас — другое. Его откровения лезут наружу вульгарным румянцем на щеках и скромностью повадок — он жив как никогда, и поэтому не следует сценарным указаниям воображаемого суфлера. — С удовольствием приму твое предложение, Лёня. Они прижимаются друг к другу в заурядной форме танца — мерно покачиваются, обмениваются взглядами, шутливо обозревают происходящее, будто не являются вовлеченными в приятный хореографический процесс. — Кажется, у тебя улучшился слух? — Не так хорошо, как у тебя. Тепло чужого тела ощущается необычайно трепетно. Поведенческие границы бесповоротно размыты вином, прекрасная музыка затапливает уши трогательной лирикой — антураж медленно сводит Владивостока с ума. И не только его. Хабаровск наклоняется ближе. Его дыхание обжигает — он шепчет: — Красивая музыка, да? Вова теряется, сжимает ткань футболки с дерзким оскорблением, большими красными буквами адресованным Москве, сильнее и судорожно ищет спасения — запасного выхода для бегства собственной озадаченности. Он видит его в мирно сидящих Айхане и Ринчине. — Эм… да, Лёня, музыка очень красива, но знаешь что? Мне кажется, те двое совершенно не веселятся. И эм… наш долг — это исправить, как считаешь? Хабаровск усмехается — он замечает участившееся дыхание, быстроту речи и крепкую хватку на своем плече. Такой Владивосток представляется ему уже более неподдельным, без лишнего кинематографического фильтра — открытым, пылким и умопомрачительно милым. Таким, от которого невозможно оторвать глаз. — Ребята, что сидите? Подключайтесь! — громко предлагает Вова, сквозь мелодичную партию Джихё, упорно отказываясь посмотреть в лицо партнеру — страх утонуть в потоке настроения щекочет нутро сладострастной дрожью. Ринчин, улыбаясь, примирительно машет руками, совсем не ожидая того, что Якутск смущенно потянет его за рукав. — Я смотрел клип к этой песне — там много снега. Выглядит волшебно. Он решительно встает и кружится, широко раскинув руки. Сознание плывет, разделяя потолок на мелкую калейдоскопную крошку, и где-то там, среди разноцветных точек, ему даже видятся кристаллы снега, изящно аккуратные и холодные, пока ракурс резко не падает за горизонт, и он больно не ударяется об откуда ни взявшееся кресло. Споткнулся — как по-детски! Теперь его затылок покоится на другом офисном седле, когда как локти упираются в пол в надежде не дать ему упасть окончательно. — Айхан, ты пьян, — мягко, без укора, говорит Ринчин, кладя руку пострадавшего к себе на плечо. Он пытается встать, но внезапно заваливается назад — это Якутск притягивает его к себе, на прохладный, светло-ореховый ламинат. Кресло со скрипом оставляет их наедине, вовремя «отстегиваясь» к противоположной стене. — Давай полежим. — А? Эхехе, ладно… главное, чтобы тебе было хорошо, Айхан. — Ты не меняешься, Ринчин. — А? Я надеюсь, что ты говоришь это из лучших побуждений, эхехе. Молчание — вот его ответ. Улан-Удэ не против, он как никто другой знает, что молчание — друг, нежели враг, однако в данном конкретном случае молчание чувствуется иначе, с еле заметной подоплекой. Ринчин поворачивает голову к собеседнику и натыкается на внимательно смотрящие глаза — «зонтики васильков» в радужках. Последнее, что он успевает запомнить.