Опыт №11

Чпок! Звонкий звук прокатывается по всей комнате, отражаясь от перламутровых стен, и тонет в светлых волосах Лёни, ойкнувшего от неприятного ощущения — пробка удачно приземляется на его макушку, таким образом, успешно справившись с задачей не прилететь кому-нибудь в лицо. — Вау, Лёнчик, ну ты, как всегда, в ударе! — радостно восклицает Владивосток, наливая в покрытые разводами бокалы гранатовую жидкость. — Не каждому удача так улыбается! Ты прям исключение из исключений во всей истории алкашных пати! — Ты еще в ладоши захлопай, — бурчит Хабаровск, пренебрежительно хмыкая. Обида, казалось бы, давно закованная в цепи привычных двусторонних подколов, что неизбежно ограничивают нетривиальность их с Владивостоком отношений — по итогу, между ними все бесспорно становится предсказуемым и неиронично шаблонным в своем, непонятном, но родном смысле — иногда просачивалась наружу, вытекая, освобождаясь из незримых, закаленных столетним общением пут. В таких случаях Хабаровск никогда не пересекает черту — любовь все-таки выше, сильнее, мощнее, она неизменно будет из раза в раз выгодно выделять силуэт Вовы, облеплять различными душистыми розами и бесконечными блестками, пока в зеленых, похожих на потерянные некогда акры хвойного леса глазах не начнет рябить — однако, несмотря на всю имеющуюся нежность, позволяет себе в некоторых моментах поворчать чуть более динамично, благо, не вдаваясь в агрессивные крайности, присущие разговорам с властными структурами и дешевыми пропагандистами. Владивосток чувствует себя подкаблучником — тающим под ярким, выкрашенным в вырвиглазный бирюзовый и усыпанный наклейками в стиле нэко, каблуком. — Конечно, все шишки всегда на меня валятся, хотя я не центр, хотя я обычный лошара, который большую часть времени в кутузке живет, а вот кто будет природу нашу защищать? Гребаному Китаю уже все распродали! А вы видели статистику коррупционных случаев за прошедший год? Так вот… Монолог, имеющий все шансы в ближайшей перспективе перерасти в гневную, нескончаемую, сочную тираду, удивительным образом вбирающую в себя набор скучных, сухих фактов и забавных русских матов с незапамятных царских времен, вовремя пресекается учтивым, галантным жестом Владивостока — он затыкает чужой рот зеленым яблоком, которое с натяжкой становится очерченным контуром хабаровских губ. — На, закуси! — весело щебечет Володя, наградив друга игривым взглядом. — Авось, оптимистичней станешь! Лёня кряхтит, пытается удержать зубами фрукт — сладковато-кислый сок спешно стекает внутрь горла, заставляя Хабаровск нервно сглотнуть. — Тьфу ты, Вов! — секундное возмущение. — Хотя за яблочко аригато, как говорится, — мгновенная благодарность. Этот механизм «кнута и пряника» в их отношениях постоянно приобретает совершенно другую коннотацию, совершенно другую консистенцию, отличные от обыкновенных своих значений, превращая формальное братское взаимодействие в нечто другое — более гибкое и открытое для нынешних времен, где пол и гендер просто стоят типографской буквой над замысловатой подписью вальяжной женщины за паспортным столом, не неся преимущественно тот смысл, которым наделяли их ранее стереотипы общества. И они оба, безусловно, не имеют ничего против таких перемен. Вино течет тихим ручейком, чье устье пропадает внутри Улан-Удэ, плавно смакующего напиток. По сравнению с Владивостоком, наливающим себе до самой кромки и танцующим под японский ретро хит, Ринчин выглядит так, словно пьет не алкоголь, а столовый морс из родных сибирских ягод. Однако впечатление ошибочно, ибо приятный хмель немного дурманит ему голову, заставляет расслабиться и снять напряжение, кроткими мурашками бегающее по телу — в действительности такое состояние для Ринчина почти константа в силу устоявшихся жизненных принципов, но спиртное делает его в разы ощутимее, вынуждая признать, что иногда неплохо выкроить время для безобидной выпивки. — STAY WITH MEEEEEE!!!! — с упоением поет Владимир, полностью растворяясь в воображаемых объятиях. — Ринчин, кстати, а где малыш Чита? — вдруг проснувшись от сказочного сценария в своей голове, спрашивает Владивосток, отпивая еще один нескромный глоток, скорее по наитию, чем высчитывая вероятные шансы того, наклюкается ли он до того, как начнется официальное собрание — со всеми атрибутами в виде кожаных продырявленных кресел, традиционного начала с песнопения «Twice» и озвучивания повестки дня с нелинейными вопросами личного характера, больше адресованные Петропавловску-Камчасткому с его любовью болтать с Калининградом до утра — или падет сном пьяных прямо здесь, перед невозмутимым коллегой, чей лик никоим образом не выражает склонность к бражничеству. — Алханай? О, она… он, да, точнее он, прошу прощения, кажется, я немного пьян, хехе. Он… сказал, что… ммм… присоединится позже. Наверное. Улыбка гасит уже и без того спящую бдительность Владивостока так же эффективно, как вода — огородный оксид кальция. Мужчина верит на слово, снова пускается в необъяснимый круговой пляс, маршрутным пунктиром тянущийся вдоль всего зала для пресс-конференции и незаконченной черточкой обрывающийся где-то на коленях Леонида. Ринчин едва заметно выдыхает — когда нервы начинает щекотать, он интуитивно задерживает дыхание, пытаясь замедлить ход окружающей его действительности. Только что он чуть не выдал Сэсэг! А она ведь только вчера просила никому не рассказывать ее тайну! Было близко. Настолько, что никакая строчка из старой популярной песни не смогла бы оттенить внимание дальневосточного лидера от столь щепетильной новости. «Мне нечего делать на этой тусе лошков» — голос Сэсэг разрезает сознание апельсиновой кислинкой: солнечная закуска теребит вкусовые рецепторы в самый неподходящий момент, в миг, когда он вспоминает гордо вздернутый подбородок и прямой, недвусмысленный отказ. Ринчин пытается отговорить, выслушать, надавить там, где немножко не надо, как всегда по-матерински беспокоясь, но его собственная речь тонет в очередной бесконечной винной капле — слишком поздно. Поздно влиять на решение сестры — «поезд уехал» экспрессом по Байкало-Амурской магистрали, а он как всегда — на воображаемом перроне, обдумывающий прощальные слова до того долго, что прощание перестает быть прощанием и вместо этого становится замшелой открыточкой из будущего. Всегда, абсолютно, ну или почти — из уст Ринчина наставничество плавной, неспешной патокой складывается в слова, в предложения, в яркие образы, патокой тягучей, словно нуга. Не все стерпят, не все готовы ожидать. Поэтому часто нужные слова оказываются задержанными, запутанными в своей «нуге», просроченными на доли ничего не значащих секунд — по факту они доходят, но адресату не нравится утраченная актуальность — брезгливость, достойная отклика на сервис российской почты. Ему следовало хотя бы постараться действовать чуть быстрее. По крайней мере, резвее, чем бойкий мужской голос объявил в эфире о новом раунде схваток средней весовой категории, заставившего Алханай моментально ретироваться с пакетиком гадко-пахнущего попкорна в руках. — Ну и? Где остальные? Мне, кажется, ты скоро выдуешь весь алкоголь разом за всех, кто сейчас отсутствует. — Нуууу, ехехе, не будь занудой, Лёня! — Владивосток примирительно целует друга в щечку и пьяно хихикает, не теряя при этом шарма своего глубокого голоса. — Знаешь ведь, до ТОЙ САМОЙ бутылочки мы не доберемся, пока здесь не будут все! В помещении становится немного жарко (скорее, вследствие сломанного кондиционера, нежели интимного дружеского момента, свидетелем коего по нелепой случайности оказался Улан-Удэ), и Ринчин с дозволения лидера их временно небольшой группы открывает широкое окно — прохладный ветер залетает внутрь, от природной скукоты перебирает шифоновые занавески (выбор Владивостока, однажды дерзко заменившего строгие зеленые жалюзи на легкую, игривую ткань) и шелестит редкими салфетками на столе, чудом не разбросанные в стиле фэншуй. Помнится, существовала когда-то в покрытые пылью времена одна пословица или даже поговорка, а, быть может, и целый фразеологизм с кучей непонятных намеков, и говорилось в том выражении о значении ветра в быту, мировосприятии и прочем, что связано с живым. Ринчин смутно мог отобразить это в своей памяти, но звучало подобное не слишком замысловато — что-то вроде «дуновения — предвестники вестей». В меру элегантно и по-колдовски. А главное — совершенно правдиво. — Оооо, БРАТВА, по какому поводу собираетесь дать дрозда? — в конференц-зал вразвалку заходит Нагаев Мирон Юрьевич собственной персоной, тринадцатилетний уголовник, успевший повидать за свою непродолжительную жизнь много чего занимательного — недостаточно приятного и познавательного для того, чтобы называть подобное образцовыми элементами воспитания среднестатистического городка, затерянного среди «субарктических» хребтов, но достаточно закаляющего и запоминающегося, чтобы возводить обычный уклад Мирона в тройную степень некоего побратимства, когда жители Магадана негласно связаны общей историей, воспоминаниями в северо-восточном антураже и песнями со времен шансона, где «возле пивной мужик/кружку поднес к губам/и на руке возник/с чайками Магадан». — Мирон! — в унисон восклицают Владивосток и Хабаровск, спешно отстранившись друг от друга; ровная, как струна гитары, спина Вовы обозначила границу — теперь касаться ее не имеет смысла, а единственная точка соприкосновения «графиков» их тел лежит в наложенных друг на друга коленях. Приличия парят над ними невыраженным многоточием, но стоит признать, что иногда в отношениях точка является вынужденным решением, даже если она — в своем скопированном виде. Магадан хмыкает и подходит ближе. Его многочисленные наколки, отрезками выступающие из-под худи темнее барреля нефти, придают парню необычный вид, небольшой душок замысловатого искусства — он будто статуя, кинематографичная плёнка или результат чьего-то пытливого ума: самобытно-самостоятелен в своем проявлении. — Не ну так дела не делаются, пацаны, — жалуется он, с шумом падая в соседнее кресло. — Что не позвали то? Возмущение выходит не наигранным, оно искреннее, но есть в нем что-то, что смущает Ринчина. И только потом, с хмельным запозданием, он понимает что. Приличия. Тройное комбо из точки, точки, точки. Магадан спрашивает, давно зная ответ на свой вопрос. Он исходит из концепции приличий — лучше уж спросить, чем выйти в люди, как на срамный показ мод, и уйти беззвучно, проиграв битву, признав полную бесполезность молодости. Что ни говори, Мирон латентный бренд — не у всех на устах, но вызывает уважение как в тюрьме, так и на воле — среди коллег на поприще России-матушки. Так сказать, авторитет местного разлива. По крайней мере, в своей возрастной среде, ведь другого такого малолетнего городка с таким необычным, как бы выразился интеллигентный Петербург XIX века — с «особливым» профессиональным стажем в России, судя по всему, нет. На Дальнем Востоке уж точно. Поэтому к словам Нагаева прислушиваются, кое-как, с натяжкой, воспринимая через фильтр жаргона и нелепых мыслей, всплывающих иногда в незрелой темноволосой голове, оставляя только все самое главное и все самое нужное. А если речь идет о всяком «движе», будь то шумные пьянки или скучные деловые завтраки, стараются не обделять малыша вниманием — его жизнь и так полна криминальных, тяжелых несуразиц, обмытых столичной водкой и колымскими ветрами, усугублять положение не хочется никому, особенно Владивостоку и, как ни странно, Леониду Амурскому. Для этих двоих этот ребенок криминала — на спектральных правах «младшего брата», «кореша» и «сына». Избаловать такого — сущий пустяк. Но ситуация сейчас — исключение из правил. — Потому что не дорос, — припечатывает словами Хабаровск, красноречиво указывая взглядом на дверь. — Приходи лет через двести, тогда и «побазарим» за бокалом крепкого. «Так он младше Сэсэг» — проносится в голове у Ринчина, оставляя за собой след из случайных водных «блинчиков»: одна больше другой. «А вдруг они смогут подружиться?», «Может у Алханай даже появится новое хобби?», «Если у нее будет друг, может, она сможет простить старшего брата? Понять его?», «Она всегда была младшей, наверное ей не хватает этого чувства — старшинства?» … И другая куча аккуратных симметричных овалов, растворяющихся на бесцветной глади беспокойного сознания. Инициатор действия, тот самый «камушек», родивший «геометрический» мысленный поток, а именно — небольшой возраст Магадана — оглушительно падает на дно, погребаемый илом памяти, когда Мирон недовольно фыркает, «зырит-глаза-пузырит», как иногда бывает в привычных застенках, и уходит, хлопнув дверью для виду — чтобы не растерять ошметки своего престижа. — Так, одного спровадили. Кто остался? — спрашивает Хабаровск, довольствуясь секундным неоспоримым главенством, увы, не закрепленным за ним по документам, интернет ресурсам, тридцатидвухлистным газетам и общественному мнению. — Якутск, — просто говорит Владивосток, и Улан-Удэ ощущает, как удивление щекочет живот приятной дрожью. Нет, должно быть, он изумлен. Прошло столько лет с тех пор, как он видел его. Хмурый взгляд кристально-чистых глаз, невинных, поражающих «алмазной» прямолинейностью — намерения в них могут преломляться только под углом искренности, правды и охотничьей чести. Он осторожен в своем выборе, при этом по-глупому доверчив. По-настоящему жесток, но любвеобильно справедлив. Фанатично предан и не симпатизирует привязанности. Город несравнимых противоречий. Город, который превратил свою долину в собственный «воздушный замок». Прошло много лет. Прошло и вправду много лет. Тихий, робкий стук в дверь вносит в их очеловеченную композицию из подвыпивших тел и словесных выносок темп виваче — парадоксальная полиритмия. «Заходите!» — кричит Владивосток, и лоскуток света, на время выглянувший в дверном проеме, проявляет невысокую, хрупкую фигуру — смазанную, как пиксельное фото. Фигура осторожно поворачивается, и «разрешение изображения» становится лучше — вот они: аккуратные петельки связанного шерстью свитера, разноцветные бусинки узорчатых унтов и виноватый взгляд из-под густой челки. — Извините, я не слишком опоздал? — Нет. — Неа. Отвечают Вова и Лёня одновременно, словно унисон — их вторая жизнь. Ринчин тоже готовит свой ответ — так, как если бы испек пирог: искренне, с надеждой, вкладывая высшего сорта изюм. Однако Якутск опережает его, протягивая руки для теплого объятия. Улан-Удэ мешкается, но успевает — хотя бы здесь не позволяет себе стать заложником времени. — Ринчин! «Мягче» — думает «административный центр Республики Бурятия». — «Его улыбка стала мягче». И мысль эта искрится восхищением и неожиданностью. Прошло много-много-много лет. — Я рад, что ты здесь. — Спасибо, Айхан. Они обмениваются неловким рукопожатием и отходят по разные стороны кресел. Приходит пора начинать собрание.