RE: Better than Catnip

      Распорядок дня Вааса был скучен донельзя, он казался слишком обычным даже для Джейсона. Утром Монтенегро кое-как просыпается, не забывая при этом сказать пару ласковых про утренний щебет птиц, после чего умывается под ледяной водой (под потоки которой Броди по глупости однажды попал) и завтракает стаканом виски и какой-то консервированной дрянью. Обед чуть более насыщенный: он сидит у пляжа, смотрит на водную гладь около часа и только после этого приступает к своей "работе", казалось, ненавистной и презираемой им. А вечером, валясь с ног, он вместе с Джейсоном, следующим за ним по пятам весь день, наконец возвращается в место, которое называет своим домом, включает низвергающее джазовые песни восьмидесятых-девяностых радио и садится в излюбленное им кресло.       Вот и сегодня, в, судя по маленькому календарику с фотографией Нью-Йорка на столе Вааса, понедельник, Монтенегро занимался тем же самым, ни разу не отступив от своего расписания. Следить за ним Джейсону было не слишком уж приятно, но он считал, что всё это во благо и в скором времени принесёт свои плоды в виде трупа главаря пиратов. Хотя Броди стало даже жалко Монтенегро, когда он по своему обычаю плюхнулся в кресло, закрыл лицо окровавленными руками, изнеможенно вздохнул и согнулся пополам, будто вот-вот должен был заплакать. Впрочем, слово "заплакать" и Ваас не совсем совместимы.       Как только Монтенегро убрал ладони с лица, Джейсон внимательнее пригляделся к нему. На смуглой коже остались багровые полосы чужой крови. На его лице они смотрелись так лаконично, что их можно было бы спутать с родимыми пятнами, которые были там всю жизнь Вааса. Взгляд широко раскрытых, стеклянных и немигающих глаз Монтенегро был прикован прямо к Броди. Затем он раскрыл рот так, словно вот-вот должен был что-то сказать. И только Джейсон подготовился к многочасовому резонёрству, как Ваас, неожиданно подорвавшись с нагретого им места, направился в другой угол комнаты, к шкафу. Оттуда он выудил целлофановый пакет с белым порошком. Очевидно, Монтенегро не собирался ни стирать, ни выготавливать изысканные блюда. Не церемонясь с древним (будто он стоял здесь со времён Второй, а то и Первой мировой) кофейным столиком, он высыпал половину содержимого пакета на него и, не удосужившись даже сесть, втянул в одну из ноздрей побольше мелких гранул. А после он залил всё это низкосортным виски. Если он хотел таким образом убиться, то лучше бы сказал Джейсону. Он бы его с радостью прикончил.       Только после этого Монтенегро уселся обратно. Его пальцы, ноги и голова мелко подрагивали в каких-то подобиях судорог так, будто он был очень разозлён. Морщины под глазами Вааса будто бы стали только темнее не то от жуткой усталости и явного недосыпа, не то от того, что он уж давно как не молодеет. Скорее первый вариант.       Джес не раз просыпался посреди глубокой ночи от того, что Ваас, сдавленно захрипев, внезапно просыпался, подпрыгивал на кровати, а затем судорожно хватался за пачку сигарет, что всегда лежит под кроватью, и скуривал сразу всю пачку, а порой переходил на что-то крепче и тяжелее этих самых сигарет — на психостимуляторы, придававшие ему сил. Броди прекрасно понимал, что такое ночные кошмары и как сильно они изматывают, но он никак не мог предположить, что они мучат такое чудовище, как Ваас. Всегда спокойный и расслабленный, как слон, Монтенегро не производил впечатление человека, которого хоть иногда гложет вина и совесть.       Каждый раз, когда такое происходило, Джейсон сомневался в том, что чувствует к Ваасу только отвращение. Иногда за него было искренне обидно и грустно. Его было жалко.       — Эй, мудачок, — позвал Ваас Джейсона, слегка склонившись над котом. Ему так и не придумали нормального имени за всё то время, что он живёт здесь, — скажи мне, что я делаю не так. Разве мне не должно быть всё равно, что чувствуют те уроды? Разве я должен каждый раз давать слабину, когда они ноют и орут?       Ваас тоскливо рассмеялся. Джейсон бы в любом случае не смог ответить, но сказанное Монтенегро поразило его настолько, что шерсть на его спине встала дыбом. И пускай пират всё ещё называл тех запертых в клетках, как скот, людей "ублюдками", неужели он чувствует к ним жалость? Неужели что-то внутри Вааса наконец очнулось от долгого сна? Может, Монтенегро действительно не такой, каким Джейсон его считает?       Броди мотнул головой, очищая свою голову от таких мыслей. С каждым днём они всё чаще посещали его, но Джейсон постоянно в противовес им вспоминал своих друзей, а затем и слова Цитры, во всех красках описывающей какой Ваас ужасный, как он её предал, обменял её на наркотики, несмотря на то, сколько всего она для него сделала. И тогда Джейсон снова начинал смотреть на Вааса как на убийцу, а не как на сломленного жалкого человека. Потому что так надо, так правильно.       — В детстве я мечтал стать настоящим героем. Типа тех, что сражаются со злом в комиксах. Но посмотри на меня сейчас. — Ваас откинулся на спинку кресла, судорожно потрясывая в руках нож-бабочку и дёргая ногой в такт звучащей только в его голове мелодии. — Я просто очередной уголовник, которого пока не достали копы только потому, что никто не хочет соваться в эту жопу мира. И вот, все мои мечты увидеть большую землю и стать кем-то рушатся, как ебаный карточный домик. Прямо два-семь*, а не жизнь... Сплошное разочарование.       Ваас с Джейсоном "по душам" разговаривает не впервые, но в этот раз Монтенегро казался простодушным, честным, в конце концов человечным. Он впервые рассказал ему о том, о чём волновался и переживал. Наверное, только потому, что Броди — кот. Они-то ничего не понимают. Но, похоже, даже Ваас может что-то чувствовать.       Джейсон никогда не славился мастерством успокаивания людей, да и не горел он особым желанием успокаивать Вааса, поэтому он продолжал пялиться на него, не сдвигаясь с места, даже когда Монтенегро отчаянно подозвал его к себе.       — Точно мудачок. Я тут плачусь, значит, а ему хоть бы хны, — рассмеялся головорез впервые настолько непритворно. Джейсон в ответ промурчал и опустил голову, как будто тщетно попытался что-то сказать. В следующую минуту Ваас оказался у своей постели. Ноги едва держали его, и он упал на твёрдый матрас с ужасным грохотом, словно мешок муки сбросили с десятого этажа. Ваас выглядел совсем беспомощным, когда вжался в стену всем своим существом, словно попытавшись в неё провалиться и исчезнуть.       Этот образ совсем не совпадал с тем Ваасом, которого Джес видел всего пару часов назад: с кровожадным и жестоким чудовищем. И тогда, задумавшись над этим, Броди в который раз подумал: "Чудовищем ли?". Ведь если этот пират является им, то Броди и подавно. Сильно ли предавший своих друзей и убивающий десятки людей (пускай они и закоренелые преступники, это Робин Гуда из Джеса не делает) каждый день Джейсон отличается от Вааса своей "чудовищностью"? И снова, разглядывая зло в других, Джейсон не замечает его в себе.       "Не вижу зла, не слышу зла, не говорю зло, не делаю зла". Четыре обезьяны, и Джейсон ни одна из них.       Не до конца осознавая, что же он всё-таки делает, Броди тотчас запрыгнул к Ваасу, а затем бесцеремонно и нахально улёгся на его грудь, за что был одарен ошеломлённым взглядом головореза, а после приятной лаской от его тёплых рук. Джейсон, чувствуя размеренный ритм сердца Монтенегро, замурчал. Это приносило успокоение и некоторое удовлетворение, словно это биение было чем-то очень важным для Джейсона. Пальцы Вааса двигались по телу Броди осторожно и робко, боялись спугнуть, разбить хрупкое существо. Это противоречило тем уверенным движениям, когда Ваас спускал курок или вбивал нож в свою жертву, бил до полусмерти или сжимал горло с невиданной силой. И Джейсон не знал, где был Ваас настоящий, искренний: в нежных касаниях или в смертельных ударах.       Когда Джейсон взглянул в глаза Монтенегро, то увидел в них всепоглощающую тоску и скорбь. Не по человеку, а по упущенной им жизни и шансам. Желая стать кем-то большим, Ваас обрёк себя на вечный груз вины и на существование на самом дне. Это печалило и Джеса. Возможно, Монтенегро мог бы даже стать хорошим человеком, если бы однажды не свернул не туда, если бы однажды услышал правильные слова или не стал бы следовать по пути сестры.       И вдруг Броди почувствовал опустошение в своей груди, словно что-то внутри исчезло навсегда. Взглянув на Вааса вновь, он понял, что чувства отвращения и ненависти — были тем, что пропало. Это произошло так внезапно, что Джейсон не успел удивиться. И пускай он продолжал настаивать на том, что Ваас не достоин хоть капли сожаления, в глубине души он его всё же жалел. Броди хотелось верить, что когда-нибудь Монтенегро сможет стать хорошим человеком в том понимании, которое определило общество. Возможно, Джес тоже сможет однажды...       Пускай Джейсон и Ваас совсем не похожи в характерах и мировоззрении, оба — настоящие чудовища. Оба шли по тому же пути в жизни. Возможно, именно поэтому Броди сейчас жмётся к Монтенегро. Родственная душа, родное тепло — то, чего не хватало обоим так сильно.       — Вылечи мою душу, Джесси, — тихий шёпот зарезонировал в комнате дрожащим трещанием. Ваас говорил в бреду, еле соображая, что происходит вокруг него, но настолько отчётливо, что было трудно понять, подействовал ли уже наркотик.       И что значит это его "Джесси"? Не мог же Ваас узнать, что кот, которого он сейчас так сильно прижимает к себе — Джейсон. А если он решил выбрать такое имя новому питомцу, то слишком уж странное совпадение. Но как только Броди поднял свой взгляд к Ваасу, тот уже мирно спал, несмотря на приличную дозу психостимуляторов, что он принял. Возможно, то были не они?       Как бы Джейсону сейчас хотелось спросить Вааса об этом. У него много о чём хотелось спросить: об отношениях с Цитрой, почему он её предал и хочет ли он попробовать стать хорошим человеком... вместе с Джейсоном.       — Тогда ты — мою, — подумал про себя Броди, а затем улёгся обратно.       Возможно, лишь тот, чьи раны так же глубоки, как твои, сможет вылечить твою душу.