Не по плану 2

             Том усердно пытался вчитываться книгу, но его организм, кажется, имел совсем другие планы — он опять дернул головой, как только почувствовал, что засыпает. Нельзя. Василисы не было довольно долго, и это не могло не волновать. Мысли плавно перетекали из одной в другую, и Том всякий раз прикусывал нижнюю губу, неизменно чувствуя противный укол совести, и всякий раз вспоминал, когда она делала для него что-то хорошее. Неужели он встретил ангела? Она была словно дарование неба — такая же чистая и непорочная, незапятнанная этим грязным миром, такая добрая, красивая, умная… Но он чувствовал, чувствовал всем своим существом ее пронизывающий взгляд на себе, такой безнадёжный, которого он неосознанно… Боялся? Ну нет, он далеко не трусливый мальчишка, который не мог сделать и шагу без того, чтобы не оглядываться в страхе, что какие-то — язык не поворачивался называть их людьми — гады в мантиях снова будут рыскать за ним по переулкам с одной лишь целью — выпытать у него всё, что он знает и не знает, а затем стереть память. В лучшем случае.       Тогда, когда он очнулся, Том поведал Высоцкой всё, что считал нужным, вплоть до последних событий. Казалось, она не была удивлена таким стечением обстоятельств, будто подобное было ей не в новинку. Это немного настораживало Тома, но добродушная, теплая улыбка делала его бессильным перед её чарами.       Они разговаривали обо всём — мировые события, мода, семья, о том, какие вкусные пироги готовит их соседка, и что надо бы к ней наведаться; о странностях министерства. Том рассказал, как узнал о магии, о том, что его брат — его звали Фред — оказался маглорождённым магом, о чём его семья узнала из письма, которое пёстрая сова принесла в клюве.       — Представляю, какого было их удивление, — Василиса хитро прищурила глаза, обнажая молочно белые зубы в ухмылке — жили себе, никого не трогали, и тут бац! Какая то слишком умная сова долбится в окно с письмом, содержание которого больше похоже на бредни психически нездорового человека.       —  О да, примерно такая и была моя реакция. — том устремил взгляд вдаль, вспоминая каждую деталь того знаменательного дня — как сейчас помню, он стоял и смотрел на нас с вытаращенными глазами, а мы на него. Но сова нас прервала и настоятельно потребовала печенье.       Василиса рассмеялась, невольно представляя этого мальчишку, который в её воображении был похож исключительно на маленького несмышлёного совёнка.       — Мда… А я вот со своим братом не очень поладила. — девушка недовольно скривилась, но тут же ехидно улыбнулась — до сих пор помню, как он стащил у меня учебник по заклинаниям, и в итоге пришлось покупать новый. Тогда я не доделала эссе и получила нагоняй от профессора. Но ты бы знал, как ему досталось от отца — она мечтательно зажмурилась, вызвав у тома улыбку — он потом полгода не выходил на улицу.       Приятные воспоминания разливались теплом в душе. Оказывается, они были так похожи… И не похожи одновременно. Когда он только увидел её — кажется, тогда она перебинтовывала ему раны — он едва не наткнулся на её жесткий, даже немного суровый взгляд. В нем не чувствовалось жалости — лишь ответственность, серьезность и такая собранность, что мог бы позавидовать любой. Такой взгляд мог быть только у человека, прожившего долгую и сложную жизнь. Такой человек повидал много на своем веку: боль, страдания, потеря, нежность, любовь, отчаяние. Она была мудрой, он в этом не сомневался. И на её фоне, на фоне такой безумно красивой и умной, он чувствовал себя таким..... Ребёнком? Да. Несмышленным ребенком, который ни черта не понимает в этой жизни, обузой. Что он мог дать ей взамен? Деньги? У неё есть столько, сколько ему и не снилось. Защищать её? Она министр магии, в прошлом глава мракоборцев и отдела правопорядка — с её-то умениями, ему оставалось только стоять в стороне и наблюдать, как она один за другим разносит в щепки толпы врагов, а то и вовсе прятаться за ее спиной.       Она была для него богом, в которого так свято верят магглы. Во всём она лучшая. И от понимания, как он беспомощен перед ней, становилось горько-горько. Так, что челюсть сводило, так, что скрипели зубы. Теперь, на нем висит огромный долг ценою в жизнь.

* * *

— Том! Том ты здесь?       Василиса проворно шмыгнула в приоткрытую дверь, и непонимающе огляделась: — Том?       Через несколько секунд ее локоть довольно ощутимо врезался в живот Реддлу, и тот заскулил бы от боли, если не стальная хватка второй руки на шее. Опомнившись, девушка облегченно вздохнула и отпустила уже чуть ли не посиневшего парня, и тот с глухим стуком упал на пол. — ТО-О-ОМ! Ты…?!       Василиса отчаянно принялась колошматить того кулаками — ибо нефиг так пугать.       — Ай… Ай! О! Ладно, все-все, я больше так не… Ай! Буду!       Василиса, кажется, решила что этого недостаточно, и зарокотала так, что содрогнулись стены.       — Я тебя чуть не убила! — она сурово смотрела на него из-под опущенных ресниц, — неужели ты не понимаешь?!       — Что? Я же просто…       Но волшебница только тяжело вздохнула:       — Том…не делай так больше — она услужливо протянула ему руку, и парень, оперевшись на неё, тяжело поднялся, потирая пульсирующее плечо.       — У меня теперь синяки будут! Сама же спасла меня, а теперь придушить собираешься.       Девушка нервно улыбнулась, и поманила за собой. Они пришли на кухню, Василиса рукой указала на стул.       — Сядь. Чай будешь? — она замерла с протянутой к шкафчику рукой.       — Да, зелёный. Слушай, а где ты была? — задал он вопрос, как бы между делом.       Девушка приняла правила игры, таким же будничным тоном ответив:       — Да так… Прогуляться решила. — горячий чай мелодично переливался тонкой струйкой, наполняя чашечку ароматным напитком.       Том посмотрел на нее как на умалишённую.       — Тебя не было три дня. Ты точно ходила погулять? Нет, правда, просто я очень волновался и…э-э-э…       — Не стоит. — она очаровательно улыбнулась, так, что на щеках проступили небольшие ямочки, в которые тут же впился жадный взгляд. — Я вполне способна себя защитить. В последнее время — от этих слов ее взгляд немного потускнел, — в последнее время в меня появилось много врагов. Для меня настали плохие времена. А плохие времена делают людей сильными. И сильные люди делают хорошие времена. А хорошие времена делают людей слабыми… Не хочу быть слабой, поэтому не стану ничего менять.       На ее лице проскользнула какая-то мазохистская улыбочка, от которой стало не по себе.       — Ты была министром. Что произошло? Я даже не представляю, что нужно сделать, чтобы тебя ненавидели все. Тебя подставили? Или это проделки Гриндевальда?       Том буквально выплюнул ненавистное имя, на что Василиса покачала головой:       — Том, не стоит винить его во всех бедах. Если он преступник и убийца, это не значит что кроме него нет преступников. И отвечая на твой вопрос… Нет. Это не из-за него.       Это было больно, да. Тому хотелось сказать правду, рассказать и пожаловаться ему на жизнь, чтобы он обнял и утешил, но она прекрасно знала, что этого не произойдёт. А не произойдёт потому, что он уже ненавидел Гриндевальда всем сердцем и душой, и лучше не давать мальчику лишний повод для ненависти. В нём был стержень, крепкий и несгибаемый, но его эмоции..... Слишком яркие у него эмоции, слишком сильно они туманят рассудок…       Кажется, парень увидел сомнение на лице девушки, и всё же спросил:       — Точно? — получив в ответ положительный кивок, он отхлебнул уже остывший чай, и едва не поперхнулся, когда до него дошёл смысл таких слов:       — Я знаю обряд, который поможет обрести магическое ядро у тебя оно уже есть, но очень слабое, и обряд усиливается его. С его помощью ты сможешь питаться внешней магией, а затем колдовать. Обряд требует не очень много времени, но…       — Что-о-о?! — глаза бедного парня чуть ли не вылезли из орбит, но Василиса положила свою ладонь поверх его, в немом жесте поджержки, и, надеясь на самое худшее, продолжила:       — Но этот обряд входит в число самых тёмных. По сути это… Некромантия в чистом виде. Послушай! — Том опять хотел возразить, но Василиса поспешила усмирить его пыл — да, это очень сложный обряд. Да, это очень тёмная магия. Но она не навредит тебе. Принцип обряда основан на жертвоприношении, поэтому ни тебе, ни мне ничего не грозит. За то подумай, каким сильным ты мог бы стать! Это же, это…- она чуть ли не задыхалась от восторга — Ты сможешь использовать самую древнюю, сокрытую почти ото всех магию! Да, тебе придётся постоянно искать источники магии, но что это по сравнению с тем, что ты сможешь творить?       Её глаза светились каким то безумным блеском, а зрачки почти затопили радужку. И смотря в эти глаза, он, конечно же, не смог отказать. Только вот зачем это ей?

* * *

             Лавка мистера Грегоровича никак не изменилась — те же стены, покрытые желтоватыми обоями, большие ряды шкафов, сплошь забитые продолговатыми коробочками. Кажется, даже звоночек лежит на том же самом месте, в углу стола. Том в предвкушении рассматривал витрины на которых были аккуратно разложены магические артефакты — разнообразные кулоны, ожерелья, кое-где даже родовые кольца. Пока посетители осматривали помещение, маленький старичок уже во всю суетился, стараясь поскорее закончить с сортировкой палочек и обслужить клиентов.       — Мистер Грегорович? — мастер так и замер, стоя спиной к покупателям, и нервно сжимая и разжимая вспотевшие кулаки. Мелодичный, обманчиво ласковый женский голос заставил его впасть в ступор — он знал, кто пришёл за палочкой. Быстро взяв себя в руки, он всё же повернулся с нервной улыбкой на лице.       — Мисс Высоцкая… Не думал что вы посетите мою лавку. На сколько я вижу, ваша палочка в порядке — он кивнул головой на сжатую в бледной руке палочку палочку и оценивающе окинул посетительницу взглядом. — Ваша магическая аура, она… Изменилась.       Кажется, он только сейчас заметил стоящего за ее спиной молодого человека. Тот лишь поймал пронзительный взгляд старичка и перевёл взгляд на волшебницу. В воздухе висело напряжение, пока она наконец не заговорила:       — Мы бы хотели приобрести палочку. Для него. — Она положила руку на плечо парню и чуть пододвинула его к стойке.       Грегорович, обрадованный, что сможет наконец скрыться с глаз, кивнул и посеменил к рядам, чуть ли не в самый дальний конец помещения, и только тогда спокойно выдохнул. Пока руки сами шарились по полкам в поисках более подходящих палочек, он полностью погрузился воспоминания       В лавку вошла миленькая девочка, а за руку ее держала высокая черноволосая женщина. Жёлтые глазки девочки засияли при виде огромных шкафов с коробочками. Грегорович по-доброму улыбнулся и прищуренно всмотрелся в девочку. Она настолько была увлечена рассматриванием всяких интересных штуковин, что совсем не заметила продавца, самозабвенно продолжая наматывать прядь белоснежных волос на пальчик. Мастер решил что-то для себя, а затем удалился на некоторое время.       — Мам…- женщина окинула девочку снисходительным взглядом и вопросительно подняла брови. — Мама, а ты купишь мне котика?       — А ты хочешь котика? Может, сову? — но девочка упрямо покачала головой, и сдавшись, женщина кивнула. — Хорошо.       Тем временем, Грегорович уже вернулся, крутя в руках несколько продолговатых коробочек.       — Ясень, сердцевина из пера гиппогрифа. Очень подходит для тех, кто имеет особую связь с природой и помогает легче использовать стихийную магию. — желтоватая палочка удобно легла в руку, но когда малышка произнесла заклинание, несколько брошюр просто выжгло напрочь.       Следующей была чёрная, с маленьким чёрным камешком на конце, но успехом эта попытка так и не увенчалась. Спустя несколько долгих и упорных попыток, отчаявшийся Грегорович принёс последние несколько коробок. Василиса в очередной раз схватила палочку, и она неожиданно приятно обдала руку теплом девочка взмахнула, и из палочки вырвался ярко-голубой… Кот. Пушистый, с кисточками на ушах и голубыми глазками, он начал кружить по комнате, оставляя за собой сноп искр. Продавец был, мягко говоря, шокирован. Патронус? В одиннадцать лет? Телесный?! Он определённо недооценил девчонку, которая теперь восхищённо следила за тем, как разбушевавшийся кот сметал на своём пути подсвечники и книжные стопки. Мать девочки тоже была удивлена не меньше, но всё же в её глаза сверкнули гордостью. Малышка уже с закрытыми глазами помнила дорогу до родовой библиотеки. Что самое удивительное, её никто не заставлял — любовь к книгам она привила себе сама.       Грегорович, хоть и с трудом, но очухался, и, наконец, заговорил:       — Мисс, весьма… Неожиданно. Древесина граба, сердцевина состоит из сердечной жилы дракона и волоса фестрала, такие палочки обычно подходят…       — Тёмным магам. — Грегорович, обрадованный, что палочка наконец-таки нашла своего владельца, поспешил вежливо выпроводить посетителей, и со вздохом опустился в кресло. Он чувствовал в этом волшебнике зависть. Сильную, жгучую. Если вовремя не усмирить его пыл, это обязательно выйдет кому-то боком.       Улица встретила их мрачными тучами и густым туманом. В лавке время будто бы ускорилось, и они совершенно не думали, что просидели там несколько часов. Улицы покрылись маленькими капельками моросящего дождя, который, судя по тучам, на этом не остановится. На улице не души. Ни одного живого существа. Буквально.

* * *

      Надо сказать, что мракоборцы неплохо сработали — погода расставила карты так удачно, что нельзя было не воспользоваться случаем. Возможно, потом у министерства будут проблемы, международный скандал, но оно того стоит.        Это единственный человек, который знает о Нём всё. Все слабости, предпочтения, характер — всё, чтобы покончить наконец с этим геноцидом. Раньше, — да, буквально неделю назад, — он был уверен в том, что поймать её попросту невозможно. Недавно, когда они совершили на неё нападение, были потеряны десятки мракоборцев — она отделалась лишь парой царапин. Но отделается ли сейчас, когда её руки и шея увешаны разнообразными наручниками и артефактами, подавляющими магию?       В кабинет ввалились мракоборцы, волочившие за собой еле дышащее тело.

Как там в СССР говорят? Легка на поминках?

      Надменная усмешка исказила лицо министра.

* * *

      Сколько лет он не напивался в стельку? Наверное, лет десять. Нет, пятнадцать.       Третья бутылка огневиски исчезла так же быстро, как и две предыдущие. От такого количества алкоголя в крови в глазах помутнело, а голова потяжелела, будто её обхватил тяжёлый стальной обруч. Мысли по-дурацки жужжали в голове, как пчёлы в улье. Жалел ли он? О, нет. Нет. Нет! Нет, нет и нет!..       Да, не так он себе представлял роль министра. Ответственность, которая легла на него была слишком огромна. В оккупированной им Франции происходили частые вспышки недовольств, которые не прекращались. Германское министерство потихоньку выходило из-под контроля — многочисленные аколиты, которым управы нет, свободно хозяйничают и помыкают сотрудниками.        Пленные и «преступники» получают такие наказания, что ни о какой гуманности и речи быть не может — многочисленные пытки и унижения за самую малую провинность просто приводят его в ужас.       Один из приспешников решил, что его господину будет «весело», если он понаблюдает за наказанием пленных.       От такого зрелища в жилах стыла кровь. Если бы просто круцио — эта невыносимая, фантомная боль… Но они решили по-другому. По-зверски, грязными маггловскими способами, к которым он, изверг и убийца Геллерт Гриндевальд, не прибегнул бы никогда. Беднягам выкручивали конечности, полосовали всё тело ножами, вбивали в пятки гвозди, на их глазах по кусочку отрезали их же конечности, подпитывая кровотворящими зельями, чтобы раньше времени не отключились; выковыривали глаза и коленные чашечки.       Животный страх — вот что почувствовал он, когда понял, кого он взрастил. Безжалостные, готовые часами упиваться болью невинных, головорезы. Всё это сделал он. Он сам позволил взрастить в их душах жажду войны и крови.        Невинная детская мечта сделать мир лучше, свободнее и больше, крошилась на глазах, осколками впиваясь в измученное подобие сердца. И сейчас, когда алкоголь делал его чуточку сентиментальнее, он позволил одинокой, кристально чистой капельке прочертить дорожку из уголка глаз вниз по щеке. А потом ещё одну. И ещё.       Его тело сотрясалось в беззвучных рыданиях, и от этого становилось… Легче? Он никогда не позволял себе такого раньше. Строгое воспитание недородителей, ответственность, потребность вселять в людей надежду на лучшее будущее. И сейчас это казалось ему неправильным. Он сам виноват.Он сам превратил свою жизнь в ад. Свою жизнь и полмира впридачу.       Когда-то он всё равно признал бы это — закрывать глаза на такое было просто невозможно. В газетах его поливают грязью, и все уже давно убеждены что он ест младенцев на завтрак. От самого себя становится противно. Стали бы газеты писать про него в таком ключе, будь он не революционером, а каким-нибудь министром магии, ступившим на пост не путём захвата и разорения министерства, а если бы его выбрали люди? Выбрали бы, когда выбор был? Наверное, нет.       Власть затопила всё его существо, застелилась пеленой на глазах, тягучей карамелью прилипившись к языку, заставив закрыть глаза и промолчать, когда она уходила. Действительно, зачем ему кто-то, если у него есть власть? Зачем замечать на себе нежные, наполненные любовью и нежностью взгляды? Ведь есть власть.       Горькая усмешка растянула губы. Теперь от него уходит и власть. Но стоит ли бороться за неё? Кажется, ему стоило бороться за неё. Не за власть, не за амбиции а за счастье.        Она действительно была его счастьем — звонкий смех, от которого каждый раз его мрачный и серьёзный настрой катился к чертям, и хотелось стать для неё милым пушистым котиком, мурчать в шею и спать у нее на коленях. Вспомнилось Рождество — тогда, усилиями Василисы весь замок был увешан разнообразными венками и гирляндами, он словно ожил, впервые за столько лет. Он сиял, цвёл, отовсюду пахло выпечкой и хвоёй... Теперь же здесь стало ещё мрачнее, чем было когда-либо: стены потемнели, гобелены потеряли яркие краски, став бледными и неприметными. На верхних этажах стало сыро и холодно, так что о нормальном сне можно было забыть — в этом замке перестали работать большинство чар, и заклинание обогрева соответственно, тоже. Даже лучи солнца, которые раньше пробивались почти в каждое окно, стали серыми и неяркими, будто дементоры высосали из них жизнь.       Обидно, правда? Ещё обиднее от того, что это он сам всё разрушил. Сам отпустил её — а ведь мог отговорить, попросить прощение, исправиться. Но что он сделал? Ни-че-го. Никто не помешал его счастью уйти отсюда. Даже её верная подружка Куинни — вот где она была?       Отпустилотпустилотпустилотпустил. — это стало его личной мантрой. Изо дня в день чувство вины будет душить его, до тех пор, пока.....       Амулет на шее он почувствовал только тогда, когда он начал выжигать кожу на груди. Трезвость накатила с такой силой, как никогда. Диагностика амулета показала две зелёные точки — одна большая, другая поменьше — и три красные. Над большой зелёной точкой висела надпись «Василиса Дмитриевна Высоцкая», а над красными точками были написаны незнакомые ему имена: «Карл Ганс Уорнер», «Джеймс Корвус Уорнер» и «Магнер Фридрих Вильгельм». Последнее имя было ему смутно знакомо, но на это просто не было время — кулон дребезжал как не в себя, и даже цепочка начала обжигать пальцы, поэтому, Геллерт не теряя времени сжал в ладони кулон, молясь, чтобы его не расщепил какой-нибудь защитный барьер.

* * *

      Кажется, простого Энервейта было недостаточно для того, чтобы девушка более менее пришла в сознание — от многочисленных порезов она потеряла приличное количество крови, а поэтому пришлось отправить Уорнеров за зельями. Магнер устало подпёр щеку рукой, но всё же на его лице блуждала довольная улыбка — преступница поймана, наказана, а в придачу с ней — информация, что ещё ценнее. Можно было бы доверить это дело специалисту и допрашивать в допросной, но он не мог позволить такой важной информации попасть в чужие руки.        От предвкушения чесались руки, но министр терпеливо ждал. Братья наконец пришли, и с рвением стали вливать в рот девушке одно зелье за другим, готовые выслужиться перед начальником. Спустя несколько томительно долгих минут девушка всё же очнулась, и невидящим взглядом уставилась перед собой.       — У меня к вам пару вопросов, мисс… Высоцкая? Или уже Гриндевальд? — при упоминании злосчастной фамилии волшебница содрогнулась. А министр лишь с садистским удовольствием продолжал — О, можете не бояться. Больше вы никогда не увидите его, это я вам гарантирую. Бывший министр... Мерлин, какие идиоты за вас проголосовали? Уж не его ли рук дело? М? – в его голосе отчётливо слышалась издёвка, а улыбка, насквозь пропитанная ядом создавала не очень хорошее впечатление. Мягко говоря. – Ну так что, вы готовы добровольно дать показания? А может... Вы и сами хотели бы что-то узнать?       Она хотела стереть эту мерзкую улыбку с этого мерзкого лица. Хотелось разрушить всё до основания. Сжечь. И у неё это почти получилось — от тяжёлого взгляда стена за спиной министра начала трескаться, с потолка посыпалась пыль.       Министр же, хоть и перепугался, но быстро взял себя в руки и отдал приказ усилить защиту настолько, насколько можно. Правда, придётся пожертвовать защитным куполом, который окутывал всё здание министерства, однако, сейчас было важнее удержать преступницу, которую уже никакие наручники не берут. Странно, что её вообще поймали — можно было считать, что это подарок судьбы.       Когда защиту возвели, девушка всё же немного подуспокоилась — во всяком случае, стены крошить не собиралась. Но тяжёлый взгляд всё равно заставлял немного поёжиться.       Отойдя от цепенения, министр продолжил:       — Значит, по хорошему не получится. Что ж… — поймав взгляд министра, один из Уорнеров смекнул и направил на девушку палочку:       — Круцио.       

* * *

      Его перенесло прямо на порог английского Министерства магии. Внутри министерства было на удивление тихо и пусто. Ловушка — подумал он, прежде чем на его голову свалился огромный камень. Благо, он успел пустить в него взрывающее заклинание, иначе было бы очень позорно вот так вот сдохнуть от обычного валуна, свалившегося на голову.       Амулет приведёл его на верхний этаж. Скорее всего, кабинет министра. Но где он? Чем ближе Геллерт подходил к предположительно нужной двери, тем меньше амулет нагревался. Когда он наконец пришёл в тупик, встав перед дверью, кулон окончательно похолодел, что не могло не радовать.        Ввалиться в кабинет министра было бы неразумно. Да и просто войти, естественно, не представлялось возможным. Там стояла мощнейшая защита — его в буквальном смысле все знают в лицо, а значит, защита тоже была нехилой, и скорее всего купол поставили в основном от него, — и для того, чтобы разрушить её, потребуется уйма сил и времени.       Гриндевальд было уже сдался, опустив плечи, но кулон опять делал своё дело — на груди можно было отчётливо почувствовать стекающие струйки крови. Ну неужели нельзя было придумать что-то более гуманное?! Он же тут заживо сгорит! На амулет наложено куча чар и проклятий. И, какая ирония! Одно из них — проклятие Несъёмности… Очаровательно.       Решение было принято довольно быстро — каждая секунда была на счету — поэтому, собрав все силы, маг начал пускать самые сильные проклятия, которые только знал. Град разноцветных лучей посыпался на купол, но он обзавёлся лишь парой трещинок, а сил осталось не густо. Мозг лихорадочно метался среди сотен идей, но в один момент маг остановился. Если тёмная магия не помогает — на помощь придёт кое-что более интересное.       Он провёл по ладони палочкой, посылая слабенькое Секо. Крови было немного, но этого достаточно, чтобы по-быстрому привести ритуал. Он взял первую попавшуюся вещицу из кармана, и трансфигурировал её в маленький кинжал. Пока он беспрерывно читал заклинания, окровавленная ладонь легла на лезвие, и по кинжалу тут же побежали алые трубочки, которые собирались в небольшом камешке на конце рукояти.       За заклинаниями последовали руны — защитные, атакующие, косвенные. Кровь, струящаяся по кинжалу, ярко вспыхнула, а затем окрасилась в светло-голубой оттенок. Сил почти совсем не осталось — ритуал поглотил не только магию, но и кровь — но какая-то неведомая сила заставила его не отступать.       Одного взмаха хватило, чтобы по куполу мелкой сеткой зашелестели глубокие трещины. Второй взмах — и от купола остались лишь сверкающие искры. Остаться незамеченным больше не представлялось возможным, поэтому он вышиб дверь магией, не заморачиваясь особо.       Увиденное заставило его остановиться. Он совершенно не обращал на направленные на него палочки внимания, полностью поглощённый созерцанием плодов своих ошибок. Волшебников припечатало к стене сногсшибательной волной, и теперь магу ничто не мешало метнуться к истекающему кровью телу. Если бы не белоснежные волосы и испуганный взгляд янтарных глаз, он бы не узнал её: сломанный нос и челюсть, всё лицо заляпано уже застывшей кровью.       Геллерт нервно заозирался по сторонам в поисках чего-то, что смогло бы взять на себя всю вину. На глаза очень кстати попался перепуганный министр. Безумно улыбнувшись, тёмный маг взглядом запечатал дверь и связал всех присутствующих. Кроме Василисы, конечно. Её вид ужасал, заставлял холодеть изнутри, заставлял сердце биться рвано и тяжело.       Она уже успела потерять сознание и вновь очнуться, и теперь просто смотрела на него пустым взглядом. Он не знал что делать. Хотелось разрушить министерство до основания — что уже, как заметил Геллерт, Василиса сделать пыталась, — хотелось растереть в порошок мракоборцев, министра, и вообще всех.       Но он просто взял свою умирающую любовь на руки и аппарировал домой.