Эхо

Глубокой дождливой ночью из тюремного фургона один за другим появляются несколько крепко сложенных мужчин в поддельной служебной форме. На самом деле, все они — наемники и уже через несколько минут с их помощью состоится один из самых скандальных побегов в истории русской криминалистики. Дверь распахивается, громко ударяясь о каменную стену изнутри, и на короткое мгновение все вокруг погружается в вакуумную тишину, не смотря на вездесущий шум и суету. Просто им так казалось. С последней встречи будто прошла еще одна жизнь. Олег Волков останавливается в дверном проеме, когда его глаза встречаются с другими, так ярко горящими в мрачной серой камере. Кажется, очень давно что-то такое он уже видел...       Им было по шесть. Когда Паша Давыдов выпрыгивает на парту, размахивая измятым листом, класс галдит подобно улею. Пока никого из старших нет, подвернувшимся моментом тут же пользуются. — Видали? Марьиванна правду сказала, что он голых баб рисует! Дети взрываются оглушительным смехом, окружив зачинщика и его жертву плотным кольцом. Худощавый рыжий мальчик сидит за своей партой, плотно сжимая в кулаки трясущиеся руки и сминая рукава растянутого свитера, его взгляд направлен неподвижно вниз — это лучше, чем показать накатывающие слезы тупым одноклассникам. Собрав остатки самообладания, он почти шепотом выговаривает так твердо, как только может: — Боттичелли… — Че? Повисает напряженная тишина, обычно не несущая ничего хорошего. — «Рождение Венеры» — Сандро Боттичелли. Не благодари, теперь ты знаешь чуть больше своего матерного запаса, — выпаливает на одном дыхании. Становится душно и тесно. Очередное молчание явно связано с тем, что Давыдов пытается обдумать — оскорбили его или похвалили запас нецензурной лексики. Вывод все же сходится с первым предположением и это заставляет местного хулигана покраснеть от злости до самых кончиков ушей. Но Сережа Разумовский не жалеет: с альбомом собственных рисунков он уже попрощался, синяки и ссадины заживут, а униженное лицо бараноголового стоит своей жертвы. И Паша уже готовится к нападению, как вдруг парту, на которой тот стоял, подбивают с ноги, и она покачивается, заставляя мальчугана соскочить, едва не улетев носом в пол. От неожиданности он ошеломленно разворачивается, обнаруживая перед собой хмурое лицо какого-то пацана — недавний совсем, новенький. А смелый-то какой. — Слышь, борзый, ты еще правила здешние не выучил или че? — А я только своими правилами пользуюсь. Слышится присвистывание из толпы, парочка ребят явно топчется наготове присоединиться к своему предводителю, но вмешавшийся паренек их словно не замечает, спокойно поднимая с пола оброненный во время суеты альбом и кладет на парту рыжего мальчика. Они пересекаются взглядами всего на какую-то секунду и все зависает, пока большие синие глаза смотрят так глубоко пораженно, что даже не успевают добавить безмолвное «спасибо». — Ну че, готовься получить по роже, — мерзко так звучит от Паши, с каким-то тщательно скрываемым опасением. Новенький этот чуть выше, лицо суровое, складный весь, еще нахохленный и домом от него веет. Ответа не следует. И прежде, чем Давыдов успевает замахнуться, этот самый молчаливый мальчик умудряется как-то перехватить его пальцы, больно заламывая их вместе со всей рукой — это почти все, что он умел из приемов. Остальные прелести рукопашного боя без правил ему еще предстоит выучить в последующие долгие интернатовские годы, а пока от подоспевшей на помощь другану шайки мальчика спасает внезапно вошедшая Марьиванна. — Сели живо все! — она верещит так противно, но на редкость вовремя — с облегчением думается Сереже. — Волков, и недели не прошло с твоего пребывания здесь, а ты уже отличился! Еще одна выходка — и познаешь комнату наказаний, ты понял меня? Сел. Под приказной тон Волков занимает свободное место рядом с тем же рыженьким и, как только внимание переключается с него на какую-то из тем урока, придвигается ближе к соседу. — Я Олег. А тебя как зовут? — Сережа, — звучит едва слышно, но как-то очень мягко. — Спасибо. Это впервые, когда Сережа замечает, как уголки губ его нового (первого?) приятеля слегка приподнимаются и чувство внезапного спокойствия овладевает всем телом. Олег вдруг снова прерывает молчание: — Расскажешь мне про Батти…ботти-челли?       Сейчас. Дождь только усиливается, каплями стекает по коже и волосам, впитывается в одежду, и Сергей Разумовский чувствует, как вода смывает с него всю поглощенную в этом жутком месте грязь. Но она въелась так глубоко под кожу, тенью осела на дне его души, забилась пульсирующим желанием в сознании — месть.       месть, месть, месть, ты должен заставить Грома пожалеть о том, что он выжил. — …обще живой? На, выпей водички. Серый?.. — звучит обрывком будто совсем далеко, но голос такой знакомый, свой, заставляет вздрогнуть. Олег сидит по левое плечо, совсем рядом, протягивая бутылку. Разумовский молча выхватывает ее, даже не смотря в сторону старого друга, но чувствует его взгляд на себе. И становится тяжело, даже воздух в салоне вертолета будто гуще, но мысли, подобно бегущей строке, не собираются в предложение, хаотично рассыпаясь неозвученными словами. Внутри неприятно тянет — операция прошла успешно, но что-то должно было быть иначе, совсем иначе: другие слова, другая реакция и…       замолкни, тряпка, и думай о возмездии. только о сладкой, долгой, изощренной расплате. Олег думает, как хорошо, что они все еще оба живы и оба тут.