Эхо

      Им шестнадцать. Сережа падает на спину и его длинные волосы рассыпаются вокруг маленькими змейками. День выдается на редкость теплым, даже жарким, из-за чего приходится убирать прилипшие к коже прядки — душно. Уже почти середина июня, и вечернее солнце слепит глаза, пуская зайчиков сквозь гущу ветвей над головами. От него расцветают веснушки не только на лице, но и на ключицах, плечах, лопатках, а светлые пятнышки на костяшках кажутся более заметными. Книжка с основными числительными методами остается где-то в стороне, когда мысли плывут далеко от бесконечных правил и теорий. — Ты такой идиот, Волче. Олег вскидывает брови и разваливается рядом, мол ну бывает. Он потирает опухший нос и настойчиво игнорирует боль в плече, чтобы не выдать еще одну травму. Правило — Олег всегда защитит Сережу, теория — если ему придется защищаться от самого Разумовского, предпримет ли он хоть одну попытку спасения. — Хм, а я думал, что твой герой, — Волков получает по больному предплечью от негодующего друга, смеется сквозь шипение и ловит внимательный взгляд — попался с поличным. — Не дуйся, на вот. Сережа и не собирался: он рассматривает протянутый ягодный чупачупс и давит улыбку. Просто злость берет на себя: не покрась он ногти черным — Олег бы не подрался после очередного «пидор» в спину. Но, Серый, тебе ж так нравится! не смывай, реально говорю, пиздеть не будут… Ну и не пиздят больше. Время близится к вечеру, и кажется, будто утекает слишком быстро, а лежать вот так, вдвоем, по-особенному приятно и хочется задержаться. Поэтому, когда Олег прикуривает сигарету, Сережа тоже просит одну. Это был его второй или третий раз в жизни — затягиваться получалось, а вот не кашлять — плоховато. Чувствуя, как сознание начинает туманить, Разумовский совершает ошибку — поворачивает голову и смотрит на профиль Олега, медленно выдыхающего густой дым. И схватывает под ребрами. Он все чаще ругает себя за собственные мысли. В попытке избавиться от неприятного привкуса после никотина, Сережа вскрывает зубами плотную упаковку леденца и с наслаждением отмечает на контрасте приторно-сладкий вкус клубники. Олег посмеивается где-то у левого плеча, тушит бычок и поворачивается на бок, спрашивая как-то приободренно: — Можно? Сережа даже сначала не понимает, о чем тот говорит. Сознание слишком затуманено и плывет медленными волнами, смывая границы. Но когда Волков настойчиво чего-то ждет, то до Сережи доходит — чупачупс. Сладкая карамель машинально скользила туда-сюда во рту Разумовского, создавая цокающий звук, когда леденец или палочка бились о зубы. Это, пожалуй, было единственным нарушающим тишину шумом. Они часто делились едой, даже не так, они всегда всем делились — плохим и хорошим, потому подобная просьба была совершенно обыденной. По-видимому, в недолгом замешательстве Сергея виноват лишь табак. — Конечно, — он с хлюпающим звуком достает конфету изо рта, наблюдая за тем, как прямо из его рук та оказывается у Олега. И в этом не было ничего необычного, не должно было быть. Но Сереже становится совсем дурно от пульсирующего осознания в голове: он только что держал леденец в своем рту, теперь он во рту Олега Волкова, который беззаботно смыкает губы на круглом шарике, обводит его языком и втягивает скулы, смотря куда-то впереди себя. Пиздец. Считается ли это… косвенным поцелуем? Когда вы вот так и… Сережа чувствует, как его щеки наливаются румянцем, как выскакивает его сердце, как шумит кровь в ушах и как блядский Олег сосет чупачупс. — Ты в норме? — Волков обращает внимание, а значит пора брать ситуацию под контроль. — Да, да, задумался просто, — и Сережа сам тянет из чужого рта конфету, засовывая её обратно в свой и чувствуя, будто совершил что-то невозможно смелое. Карамелька по-особенному тает на языке, даже будто изменила вкус, и от этого становится так приятно и стыдно одновременно, что желание спрятать лицо за длинными волосами побеждает нужду оставаться невозмутимым. Теперь пауза повисает заметно, но Сережа слишком растерян, чтобы оценить ситуацию и вести себя естественно. Волков, кажется, не замечает. Или делает вид. — О чем? — Что? — О чем задумался? Теперь Олег звучит ниже обычного, даже немного хрипло, но так по-домашнему заботливо, что вокруг снова расплываются теплые волны и становится совершенно ясно — момент этот исключительный и особенный. — О том, какой чупик купить в следующий раз. Волков смеётся. Его рука не нарочно соприкасается тыльной стороной с пальцами Сережи — так они и замирают, в теории вероятности. — Ты хотел сказать «спиздить». — Спиздить. Они оба заходятся глупым хохотом, рассматривая то, как быстро размываются краски на небе, и упускают момент, когда те и вовсе пропадают и смотреть становится не на что. Или нарочно игнорируют — уходить по-прежнему не хочется.       Сейчас. Небо так же разгорается яркими красками, только теперь Сергей и Олег не под облаками, а среди них. Разумовский рассматривает тучи в свете заката из окна личного самолета, распивает дорогой алкоголь, покупает дворец в Венеции. Но почему тогда, на сырой земле, происходящее казалось им куда реальнее, чем сейчас; а небо живописнее и ярче, чем вблизи? — И куда мы летим? — стаканчик виски Волкова сталкивается с бокалом чего-то менее крепкого, украшенного свежей клубникой. — В Европу, — Сережа подпирает рукой щеку и наконец смотрит на собеседника непробиваемым лисьим взглядом. — Был там когда-нибудь? Он выглядит вовлеченным и заинтригованным, но одновременно таким отстраненным. Разумовский ведом идеей, и Олег сильно сомневается в масштабах ее жестокости, хотя прежде и подумать не мог, что тот изученный им с головы до кончиков пальцев Сережа способен на подобное. Волков даже не подозревает, на что. — Только по заданию. Разумовский откидывается на спинку кресла. — Ты и сейчас на задании, — он что-то самодовольно печатает и разворачивает ноутбук экраном к Олегу. — Будем жить во дворце! Это совсем глупое негласное игнорирование — словно прошлого с ними не случалось или оно было не их, словно та близость была лишь приведением, эфемерным маревом, окутавшим голову и создавшим ложные воспоминания от невыносимой тоски. Но Олег знал — все происходило взаправду, с ними, он никогда бы этого не забыл. Смотря сейчас на Сережу, трудно было сказать, о чем тот решил помнить, а что вычеркнуть навсегда.