Эхо

Олег не помнит, когда время тянулось так же долго, как сейчас. В холодные дни от щелей в оконной раме дуло по пояснице, но летом здесь сидеть было вполне приятно: широкий потрескавшийся подоконник находился прямо за углом, в коридоре у их новых спален для старшаков. Тут же они с Сережей недавно сидели, укрытые ночным сумраком, после инцидента с неудачным заданием Волкова из «правды или действия» . Теперь оно казалось сущей мелочью в сравнении со случившимся несколькими часами ранее. Даже сомнения закрадывались — не привиделось ли? Осознание давалось Олегу трудно: за эти годы он потратил столько времени в поисках оправданий собственных бесконтрольных мыслей и ощущений, то отчаянно избегая Разумовского, то подбираясь в самую близость — вот же, ничего в этом особого, это просто Сережа. Сережа, однако, ломает каждую хлипкую стену одним касанием своих губ — внутри ноет валуном сдерживаемых чувств. Олег был слишком поражен, чтобы догонять его. И успел пожалеть об этом много раз прежде, чем углядел в окне скользнувшую через главный вход рыжую макушку. Он перехватывает Сережу в коридоре, скрывая за углом у того же подоконника. — Давай поговорим? — по голосу слышно — волнение подкатило под самое горло. Сережа жует губы, упираясь взглядом в носки своих кроссовок. Он не отвечает, но и уходить не пытается: знал, что чего-то такого не избежать, прокрутил множество различных сценариев. Ударил бы его Олег? Они ведь ни разу не дрались друг с другом, если только на тренировках. Не то чтобы Разумовский жалел о содеянном и уж тем более не считал Олега способным на что-то ужасное, но было страшно. Просто невозможно страшно потерять все, его. Внезапно Волков ловит на себе смелый взгляд ясных васильковых глаз — в жизни бы не забыл — пока пунцовые алеющие пятна их обладателя ползут от щек прямо к кончикам ушей и даже к шее. Это и выдает всю тревожность: сердце у Сережи заполошно бьется и подрагивают ресницы. У Олега такое чувство, словно его за душу, прямо внутри, голыми руками схватили, как когда он записку Серому писал и внезапно завис на слове «мой». Начинает честно и твердо: — Я… я думал об этом весь вечер, — от такого Сережа заметно напрягается — знает, как трудно даются слова. — Мне вообще мало что известно, но если оно, — Олег смазано жестикулирует, затем вдруг касаясь чужого плеча почти неощутимо, — что-то плохое и неправильное — пусть. Если станут пидаром звать — ладно. Больше терпеть не могу, и то… то, что у меня внутри к тебе — там ничего злого нет, ничего, за что стыдиться нужно. Последнее Волков роняет совсем на выдохе — отчаянное — и отнимает руку, но не отворачивается, не убегает. Словами по каждой клеточке пробивает и кажется, что даже горло саднит, как перед плачем. Потому что Сережа делает два неловких шага вперед, кажется, слишком изумленный услышанным. Олег очень редко шел на откровения, мало говорил о себе, о том, что его тревожит, но, начав, делал это кратко и донельзя точно, за них двоих. И трогательно хмурил брови. — Я… — Разумовский неловко пятится, почти отворачиваясь от смущения и смешанных чувств. Пол под ногами противно скрипит, словно в вакууме, Олег хватает обеими руками бледные веснушчатые щеки. Он еще никогда не чувствовал себя так хорошо и так правильно, как когда целовал Сережины теплые губы, кончиками пальцев зарывшись в волосы. В метро, поглядывая на Олега с противоположной стороны забитого вагона, Сережа вспоминал об этом с особым наслаждением — знал, что для них обоих все по-особенному, как никогда ни с кем. Правда, конечно, сначала спросить пришлось. — Это был твой первый поцелуй? — вдруг выдает тогда Разумовский, смотря снизу вверх, губу кусает. — Второй. От того, как просто Олег бросает это Сережа хмурится — неужели не рассказал? Они же вообще всем делились! Морщинки проступают меж сдвинутых рыжеватых бровей совсем умилительно, у левого века — только заметил! — новое маленькое пятнышко-островок, едва светлее цвета кожи. В него влюбиться охота. Волков хихикает: — Ну как же, в первый раз ты меня на озере поцеловал. Неловкий румянец проступает даже при одном воспоминании об этом разговоре. Сережа сталкивается с Волковым взглядом — как в вакууме, вся толпа размывается, только он перед глазами — и тут же спотыкается о чью-то ногу, хватаясь за поручень. Смеется себе в плечо и Олег, стоящий через несколько человек, улыбается в ответ. Даже не шатается, зараза, ни капельки! Как скала стоит, возвышается над всеми, красивый такой. Или это только Сережа замечает. Они приехали к району, где много открытых крыш — только залезть умудриться. Панельки веяли холодом на вечер будто даже от стен, с верхушки открывался серый-серый вид. Но никому до того нет дела — они приехали сюда целоваться, касаться, вот так быть друг для друга. Не произносили вслух даже — смущало, просто — погнали на девятиэтажку — и все само собой понимается. Хочется обхватить Олега руками за шею и вжаться всем телом в его, спрятать нос меж шеей и ключицей, и чувствовать, как он замирает от пробежавших мурашек. Так, чтобы долго-долго, как можно дольше сидеть. Сережа не сдерживает счастливой улыбки, гонит голубей в два почти бегущих шага и оборачивается к Волкову — тот смотрит так, что разрыдаться хочется. Обнимает его, потому что хочется — и все! аккуратно сталкиваясь кончиком носа с другим. — Можно тебя поцеловать? — говорит Олег, выдыхая горячий воздух в губы, и все еще очаровательно краснеет с непривычки. В ответ Сережа только довольно кивает, они чуть стукаются зубами, но дарят друг другу короткое нежное касание в уста. Внизу шум от дороги неподалеку, но в ушах слышно лишь как разогналась кровь, крепкие руки Олега стискивают под лопатками и охота раствориться. — Будь у меня джин, как из книг в библиотеке, я бы загадал, чтобы мы могли оказаться вот так в любой точке мира, где и когда только захотим! — с придыханием говорит Разумовский так, будто уже планирует, как это можно будет сделать. Они сидят почти у края, бесцельно рассматривая горизонт. — Нужно свечку задуть на желание. — Это так не работает, Волче. Олег только недовольно отворачивается на беззаботный смех. — Мое вот сбывается. — Правда? — теперь Сережа, заинтересованно вскинув бровь, поворачивается всем корпусом к собеседнику и нетерпеливо продолжает. — Что загадал? А когда это было? Он усиленно пытается вспомнить моменты с праздничным тортом и свечами — были ли они вообще? Олег ведет плечом и вдруг слабо улыбается. — Помнишь, когда нам было почти по семь. От окна тянет уличной стужей, стекло покрылось морозными узорами, расползающимися от углов деревяной рамки. Олег смотрит на них как-то грустно, лежа неподвижно на боку весь тихий час. Со стороны будто спит. Сережа наблюдает за спиной Волкова, хотя обычно рисунок на зимнем окне интересовал его так сильно, что взгляд не оторвать: погода творила свои чудеса, оставляя изящные завитки и линии лучше настоящих художников. Пока что он еще не знаком с наукой в той степени, чтобы знать о скапливающемся из-за перепада температуры конденсате, поэтому все кажется таким волшебным. Тихонечко скрипит пружина, Разумовский придвигается ближе к краю своей кровати и шикает, чтобы привлечь чужое внимание, но не разбудить остальных. — О чем ты думаешь? — шепчет. Олег незаметно вздрагивает, но не поворачивается, продолжая в упор рассматривать остроконечные снежинки. — Почему не спишь? — встречный вопрос звучит как-то глупо и явно даже не нуждается в ответе, потому мальчик вдыхает поглубже и продолжает. — О родителях. Словно осекшись о что-то острое, Сережа растеряно смотрит на понурую макушку, отметив, что голос друга звучит непривычно пусто. Такие темы тут, в интернате, не очень принято задевать. Олег не провел в нем еще и года. После обеда всех выводят на улицу, снега навалило по колено точно, он плохо лепится из-за мороза, блестит на солнце и хрустит под ногами. В холодных солнечных лучах на свежем воздухе Олег будто немного веселеет и уже с полной вовлеченностью слушает, как Сережа в красках описывает все увиденное вокруг — вон там веточки покрылись инеем и льдом, а там сугробы, как целое море, а давай кормушку для птиц сделаем, хлеб за ужином со столовки своруем... Садясь на качели с одной отсутствующей деревяшкой, Олег слабо отталкивается ногами и смотрит на увлеченного Сережу, который лежит в снегу на спине и отчаянно машет руками и ногами, решив сделать ангела. И впрямь получилось. Его фиолетовая шапка натянута на лоб, пушистые снежинки путаются в чуть торчащих из-под нее волосах, щеки порозовели, а все перчатки наверняка уже промокли. И нос неприятно щиплет от морозного воздуха. Гуляя вот так, как часто бывает, поодаль от других детей, Волков чувствовал, что Сережа заслуживает искренности и доверия. — У меня день рождения сегодня. — Сегодня?! — Разумовский тут же отвлекается от своего занятия и принимает сидячее положение, смотря на Олега большими озадаченными глазами. — И ты даже не сказал... — Ну... я подумал, что толку? Мы с тобой вот тут вот... и бабушку вспоминаю, как свечки на торте задувал, — последнее добавляет уже очень тихо, стыдливо. Не принято пацанам ныть. Выражение лица снова веселеет, мол, забей, Серег, чего бубнить то... Вечером Сережа исчезает, вроде как, в библиотеке, отнекиваясь от компании Волкова — обиделся что ли — и возвращается перед самым отбоем какой-то странный весь. Олегу хочется поскорее уснуть и закончить этот день, но в его планы вторгаются настойчиво и неожиданно, просят не шуметь и идти следом к обычно пустующему даже днем лестничному пролету. В глубине души Волков догадывается, с какими целями его вот так вырывают из постели и от этого становится столь же волнительно-трепетно, как по тем теплым утрам, когда бабуля вот-вот должна была заглянуть и окружить внука поздравлениями и заботой. — У меня было меньше половины дня, но, — Сережа протягивает листик с красивым зимним пейзажем, вдали сугробов которого затерялся серый волчонок, — это тебе. — И улыбается так широко и наивно. Этот рисунок становится первым из подаренных Олегу Волкову — прежде он лишь рассматривал и честно хвалил. Оттого и неясно, кому волнительнее было, ведь и делиться, и получать что-то личное, что-то от самого сердца — это по-особенному. — Спасибо... — рассеяно тянет Олег. Его окутывает уютом и мягким умиротворением, что он даже не сразу замечает отблески теплого света на Сережином лице, до этого освещаемого лишь луной из окна. В руках Сережи маленькая сдобная булочка, которую клали обычно только на стол воспиталок и Бог знает как она попала к Разумовскому, а в самом ее центре торчала одна ярко горящая спичка. Грудь сжимает болезненно-приятно. Подарок в маленьких ладошках Сережи кажется Волкову роднее всех самых больших и красивых именинных тортов в мире. — Ну же, задувай скорее и желание не забудь! Без особого труда, но с большой важностью Олег задувает догорающую спичку, загадывая лишь чтобы вот так — вместе — всегда. Сережа быстро его обнимает, не допытываясь даже, довольный собой, довольный улыбкой Олега, довольный стоять в лестничном пролете среди ночи, и интересуется, почему его друг булочку не ест. — Ну как же, Серый, помнишь, ты говорил кормушку для птиц сделать...