you made me hate this city

      Ты спрашиваешь, всё ли у меня в порядке, и, с пониманием указывая на мой живот, называешь точный срок беременности – двенадцать недель. Три месяца.       Только вот ни черта ты не понимаешь.       Тебе, вероятно, сообщили, кто отец ребёнка. Могу представить, в каком презрении исказилось твоё лицо, когда ты впервые услышала об этом. Ещё бы, ведь по бумагам я залетела от женатого копа. Наверняка ты подумала, что за оказанные при расследовании дел услуги я расплачивалась сексом с каждым, а не только с тобой.       Ты будто знала это, когда продумывала демографическую политику Исландии на тридцать лет вперёд. Только едва ли увеличение стоимости контрацептивов могло повлиять на количество совершённых половых актов с моим участием. А жаль.       Из-за твоих законов я бы не смогла сделать аборт. Этот мир получил бы ещё одного психически нездорового человека с обострённым чувством справедливости, стремящегося оказать помощь каждому, лишь бы заполнить чернеющую пустоту одиночества внутри. Или не получил бы, потому что я бы сдохла где-то в подвале от кровотечения во время нелегальной операции по искусственному прерыванию беременности.       Из-за тебя (отчасти) у меня случился выкидыш. Что ж, спасибо, но мы могли бы прийти к этому более безболезненно, не думаешь? Я уже подумывала насчёт официального разрешения на аборт, подписанного премьер-министром, в обмен на любую услугу. Мы же не впервые сотрудничаем на взаимовыгодных условиях, верно?       Кстати, теперь ребята из LLR считают, что я нимфоманка. Ты знаешь, хоть в чём-то эти претенциозные бездари в высоких сапогах оказались правы. Хотя бы отчасти. Признайся, ты приказала им за мной приглядывать?       Ведь ты следила за мной, чёрт возьми. Я ведь особый случай.       Сколько ещё ты знала о моей жизни?       Ты попадалась на каждый брошенный тебе крючок и с небывалой готовностью проглатывала информацию обо мне крупицу за крупицей, стараясь не замечать боль, исходящую от нанесённых тебе ран.       А тебе было больно.       Я старалась.       Мне хотелось, чтобы ты испытала хотя бы часть той боли, что почувствовала я. Чтобы ты ощутила вкус предательства.       Знаешь, как тяжело было затеряться в Рейкьявике? Можешь ли ты представить, как сложно было забыть о тебе в этом городе? Я была согласна спрятаться куда угодно, лишь бы не видеть твоё изображение на каждом автобусе, лишь бы не встречать тебя на любом баннере, лишь бы не смотреть на твою покровительственную улыбку на экране.       Но ты проникла даже в подворотни в самых заброшенных районах. Твоё лицо повсюду. Ты – везде. Чтобы выкорчевать тебя из сердца, мне нужно выскрести глаза. Или проломить себе черепную коробку. Но знаешь, я никогда не шла лёгкими путями.       Готова поспорить, что примерно в радиусе километра от моего дома концентрация плакатов с твоим фотопортретом в разы выше, чем в остальной части Рейкьявика.       Из-за тебя я возненавидела этот город. А теперь ты спрашиваешь, в порядке ли я.       Кажется, ты тоже старалась.       Два грёбаных года я смотрела на твоё искрящееся уверенностью лицо.       И почему-то оно совсем не похоже на то, что я видела недавно, когда ты выглядела потерянной, разбитой и запуганной, словно молодая лань, затравленная гончими собаками. Когда твой новый водитель в ушанке привёз меня в загородный дом. Когда тебе понадобилась моя помощь.       Когда впервые за два года мы поговорили о нас.       Тогда твоё израненное осколками автомобиля лицо было будто покрыто оспенными струпьями, каждый из которых отразился незаметным, но болезненным порезом на моём сердце.       Тогда ты избегала прикосновений. Будто я была способна ещё больше навредить тебе. Но разве я осмелилась бы?       Тебе нужна была помощь. Тебе нужна была поддержка. Тебе нужна была я.       Ты просишь прощения за то, что втянула меня в это. Но я не могла поступить иначе. Ты губишь меня медленно, с тактически выверенной расстановкой, и я отчаянно, с решительной готовностью принимаю этот одновременно манящий и отравляющий плен.       Я соврала тебе два года назад. Я бы выбрала тебя всегда, в любой ситуации, что бы ни случилось. Я готова была умереть за тебя.       А сегодня мне сказали, что ты мертва. Тебя не спасли. Я тебя не спасла.       Привкус горечи во рту смешался с болью, исходившей от сдавленных рёбрами лёгких. Эфмерное «мы» растворилось в холодном утреннем воздухе КТИ. Воздухе, который ты больше не почувствуешь.       Ворох ободранных плакатов, моё израненное сердце и твоя дочь – всё, что осталось от тебя.       Знаешь, в этом определённо есть злая ирония: ты забрала моего ребёнка, а я возьму твоего. Как бы ни старалась, мне всё равно придётся стать подобием матери.       Пожалуйста, скажи, что это твой хитрый план.       Я обещала помочь тебе. Что я могу пообещать тебе сейчас? Что цветы над твоей могилой никогда не завянут? Но я даже не знаю, где в данный момент находится твоё тело.       Чёрт возьми, я не в порядке, неужели ты так и не поняла этого?       Я редко обращалась к тебе по имени, но трудно найти более подходящий момент, чем сейчас.       Дагбьёрт, из-за тебя я возненавидела этот город. Твой город.       Но ты только вернись, умоляю.