Вторники

У нас отрастали волосы. Мы обрастали чувствами. Наевшись голоса, Стали грустными. И день покатился брошенный. Жизнь покатилась в сторону. Устали бешено Где-то поровну.

Они вместе смотрят на плавающую в сумеречном воздухе пыль, которая поблескивает в затухающем подержанном солнечном свете и оседает на старый проржавевший диван. Пальцы переплетены, крепко-накрепко, не расцепить совсем, а между ними венами вьются-переплетаются провода наушников, как всегда — одна пара на двоих. — Ну, подумаешь, поймали случайно, — неожиданно заговаривает Кэйа, нарушая хлипкую тишину, перекрывая своим мягким голосом Реквием Моцарта, — Может, убежим? А Дилюк смотрит на него таким взглядом, словно готов откусить голову. И молчит. Потому что сказать нечего, совсем нечего. В соседнем кабинете шумит школьный директор, распинается, рявкает, брюзжит и капает слюной, словно бешенная собака, почти наверняка гадко хмурится и выглядит как старая уродливая жаба. Пытается поделить титул местной дерьмопомойки с мусоркой у двери. Кажется, дома от Крепуса им сильно достанется, но оба стараются об этом не думать. Пока пыль продолжает забивать легкие, а жаркий воздух прожигает тело — ни вздохнуть, ни выдохнуть — все в порядке. Не хочется ни о чем думать, осень за окном одиноко доживает свои дни, пустотой пересекается с зимой и морозит ртутное небо. Кэйа изящно закидывает ногу поверх лодыжки Дилюка, притирается открытой кожей, совсем расслабляясь и опуская голову ему на плечо, ластясь щекой. Сегодня был чертовски сложный день, сегодня вторник (Кэйа ненавидит вторники), а он уже готов удушиться о собственный ученический галстук. Останавливает только одно — Дилюк в считанных сантиметрах, отец которого сейчас слушает обвинения в разврате и неподобающем поведении своих сыновей. От Кэйи разит ореолом похуизма и любви к красному. Ну, подумаешь, с кем не бывает. Подумаешь, поцеловались разок в школьном туалете, разрисованном большими и уродскими граффити вроде «смысла нет, но вы держитесь», пропахшем дешёвыми сигаретами и терпким мужским одеколоном. Дилюк продолжает все так же хмуро молчать, только теперь его вторая рука аккуратно оглаживает чужие мягкие волосы, собранные в хвост. Он почти сдается, признавая эту ситуацию абсурдной. Что-то на грани с сумасшествием. Почти, потому что сдаться на умасливания Кэйи и сбежать в другой конец города не дает чистый разум. Хочется быть тем из них, кто на все смотрит трезво. У Кэйи, к сожалению, это иногда не получается сделать даже физически. — Давай сбежим, — тихо шепчет он в тоже время, пальцами поглаживая тыльную сторону чужой руки. Говорит так, словно лезвием ножа царапает стекло. Фанерное солнце последним лучом целует губы.