Рожденный птицей

      Плащ Венти кажется теплым, даже когда сам Венти его не касается и Сяо плотнее зарывается кончиком носа в изумрудную ткань, словно бы надеясь спрятаться в ней от всего мира. Венти обещал вернуться как можно скорее и Сяо его ждет, скрывая свое тело в ворохе одеяний любимого архонта.       Ему наспех оставили свой плащ и Сяо в тот же миг отчаянно зарылся в него, падая в сваленные одеяла и другие одежды, бесконечно растерянный и сам на себя не похожий. Венти обещал разобраться, обещал уберечь, а затем, раскрыв белые крылья, он улетел и чем дольше его не было, тем в меньший комок сжимался Сяо, отчетливо ощущая, как ему плохо, жарко, одиноко, страшно и мокро...

***

      Венти бережно поднимает тело Сяо из импровизированного гнезда и тут же прижимает к себе аккуратно, чувствуя весь его жар и с трепетом всматриваясь в искажающееся в мучениях выражение лица, которое даже так он видит невероятно красивым.       Мягкость простыней на жесткой постели принимает Сяо в свои холодные объятия, заставляя того крупно вздрогнуть от внезапного контраста с температурой собственного тела. Венти успокаивающее гладит его по щеке.       — Тише, баобей, я помогу тебе, — он улыбается, почти поет, Венти нависает сверху и с такой чистой влюбленностью глядит в глаза напротив, мутные, надеждой горящие и бесконечно-преданным доверием, от которого сердце в груди архонта бьется все громче. — Расскажи мне, что ты чувствуешь сейчас?       Сяо кажется, он тонет, в груди ноет и болит, он то поджимает губы, то раскрывает их в беззвучных стонах, полных мольбы и просьб, которые из гордости адепта не прозвучат. А Венти и не нужно их слышать, он знает, читает их в жестах, нежно сцеловывает с губ, пока ладонями аккуратно выпутывает бедра Сяо из тяжелых пояса и украшений.       — Возлюбленный мой, не молчи, твой голос — то что я хочу слышать и воспевать в своих песнях еще тысячи лет.       — Мне жарко, — голос хриплый и будто бы не живой, Сяо не считает его красивым, а в особенности сейчас. Но верить словам Венти ему хочется больше и он действительно сдается, цепляясь пальцами за простыни и тяжело глотая густую слюну, что заполняет рот. — Эта боль, она странная, она везде и безумно ненасытная. Это не как карма, которая лишь режет, эта боль чего-то просит и наполняет меня изнутри...       — Вот так, мой драгоценный и бесконечно любимый, — губы его касаются слишком трепетно лба адепта, ласкают краткими поцелуями его щеки и кончик носа, пока не прижимаются к губам, горячо, и нежно, дыхание рванное ловя, и распробывая как самое сладкое лакомство. — Пожалуйста, продолжай.       С глухим перезвоном на деревянный пол у подножия кровати опускается курильница, следом ее накрывает мягкая поясная ткань, а рядом отбрасывается кинжал и тяжелая обувь. Венти оглядывает перед собой Сяо, выглядящего сейчас слишком необычно, словно бы уменьшившегося вдвое, теряющегося на фоне белых простыней и жалко вжимающегося головой в подушки, будто перепуганный дикий зверек, забитый в угол, не знающий куда умчаться и нет для которого надежной норы, где можно было бы скрыться на всю опасную зиму.       — Меня что-то зовет, так громко, но я не понимаю, чего этот голос хочет от меня, он невнятно звенит в моих ушах и вспыхивает перед моими глазами, он царапает мою спину, он кусает мою шею, мне тяжело дышать, мне... мне...       — Тебе страшно? — Венти подсказывает негромко, едва губами касаясь пылающего виска.       — Я не должен испытывать страх..       — Ты больше никому и ничего не должен, Сяо.       — Это моя клятва.       — Это чувства, которые я люблю в тебе. Каждое из них, даже если ты их стыдишься, все они — моя любовь, ровно как и ты.       — Мне страшно... — все же признается негромко Сяо.       Они целуются так, как если бы это было в последний раз, они обнимаются так, словно только для этого и были созданы. У обоих кружится голова и Венти, наконец, телом своим теперь аккуратно вжимает Сяо плотнее в постель и каждой клеточкой себя он ощущает этот отзывчивый жар.       — Ты веришь мне, Сяо?       — Я бы отдал тебе свою жизнь.       Венти оголяет от штанов бедра Сяо неспешно, видя дрожь, замечая смущение, улавливая трогательную неловкость, которую адепт пытается скрыть. Венти не покажет ему, что все безуспешно, но губы трогает улыбка, когда он все так же медленно тянет штаны ниже, однако в последний момент замирая и нежно целуя Сяо снова. Подушечками пальцев он забирается под верхнюю ткань одеяния, оглаживая плотные, крепкие мышцы и восхищенно от того выдыхая.       — Ты великолепен.       — Это тело — инструмент грехов...       — Ты прекрасен.       — Всего лишь моя клетка...       — Баобей, иногда тебя хочется целовать так долго, чтобы ты позабыл все эти слова!       — Я не думаю, что это возможно...       — Ах, даже в таком состоянии ты продолжаешь это делать...       Сяо не успевает ответить, когда ладони, такие восхитительно-теплые, полные трепетной нежности, сминают его ягодицы слишком неожиданно, заставляя вздрогнуть на постели, тут же отводя взгляд, когда липкая влага проступает на ткани темным пятном. Все слова и правда улетучиваются, адепт не в силах говорить, лишь прячет лицо, вжимаясь в мягкую подушку.       — Ты мил.       — Я не понимаю...       — Просто доверься мне и я расскажу тебе обо всем столько раз, сколько ты пожелаешь, моя любовь.       Сяо пахнет свежестью хвойного леса, когда первый снег укрывает тонким слоем пушистые ветви, миниатюрными снежинками кружа над гладью небольшого прозрачного озера. И Венти вдыхает этот запах глубоко, когда как сердце его, уколотое странной ностальгией, бьется о грудную клетку так громко, будто вот-вот выпрыгнет из окровавленных осколков разбитых костей.       И стоит штаны с ног стянуть, таких сильных и изящных одновременно, как запах становится еще сильнее, кружа голову, щекоча рецепторы.       — Моя прекрасная птица, помнишь ли ты тот день, когда был рожден? — Сяо растерян, но ног свести он и не пытается, даже когда ладони Венти разводят его колени в стороны шире, раскрывая пред собой адепта полностью. — Мой милый Алатус, имя которого когда-то не приносило боль и страхи, а лишь символизировало свободу, — капли естественной смазки подушечкой пальца Венти собирает с кожи, глядя как крупно от того дрожит под ним измученное тело. — Ты — птица, Сяо, рожденная покорять небеса, но жестоко плененная, лишенная радостей жизни еще в возрасте птенца, не успевшего познать этот прекрасный мир, — он вытирает пальцы о простыни и вновь склоняется, так плотно прижимаясь телом к телу, чувствуя, как пачкается в обильной смазке собственная одежда, когда Сяо ногами за бедра его приобнимает от безысходности. — Но влюбившись теперь, ты жаждешь свободы, жаждешь того, чего лишен был всю жизнь и это, я должен признать, самое необычное признание в любви, которое мне когда-либо приходилось слышать и видеть, — он озорно смеется и взглядом блестит, но говорит Венти совершенно искренне, в золотые глаза вглядываясь пристально. — Влюбленная птица гнездуется, вплетая в гнездо опавшие перья своего партнера, только так чувствуя себя в безопасности в самый свой уязвимый период.       — Уязвимый период?..       Венти у самого острого ушка шепчет так тихо, будто секрет раскрывая самый страшный на свете:       — Течка.       Внизу живота скручивается слишком туго, а щеки Сяо пылают, он знает о себе слишком мало, тысячелетиями признавая себя лишь оружием, рабом, без собственной жизни, слишком отчужденным не только от мира смертных, но и от мира, в котором существа находили друг друга, посвящали жизни, а затем сплетали их в единую нить долгой судьбы.       Это не нужно было ему, для того, кто с самого начала был сломлен, опорочен в море греха, не достойный того, чтобы чувство столь светлое вынашивать в своем сердце. И верил он в это.       Но песни барда, несущие аромат винограда и яблок, теплых солнечных лучей и цветочных садов, душу раскрыли совершенно внезапно, окутывая теплом своим каждый из мрачных уголков клетки, из которой, уже даже открытой сейчас, так и не осмелился вылететь Сяо.       — Я...       — Обещаю, я не буду пользоваться твоей слабостью, баобей, даже если любовь наша тысячу раз взаимна, — ладонь архонта, такая любимая и родная, мягко в волосы адепта зарывается, прижимая теснее его к себе, от чего Сяо носом вынужден уткнуться в плечо. — Я сделаю все, чтобы облегчить твою течку, но не более до тех пор, пока ты сам не будешь готов. Хорошо?       Сяо не отвечает ничего, он лишь кусает губы и жалобно мычит, не смея издать больших звуков, когда в его тело проскальзывает слишком аккуратно один палец, мягко оглаживая и толкаясь глубже. Хлюпает смазка, становится жарко, почти невыносимо, Сяо дышит сдавленно в самую шею, он обнимает и пальцами своими цепляется за белоснежную рубашку, держась лишь за одно сейчас спасение, что дарует ему покой — запах возлюбленного.       Второй палец проникает сложнее и Венти целует Сяо в висок, потирается о щеку щекой и шепчет на ухо слова о бесконечной любви, лаская жаждущие влажные стенки, прижимая к себе еще теснее вздрагивающее от каждого особенно ощутимого движения тело. Сяо всхлипывает совершенно непроизвольно и тут же болезненно кусает свои губы, сдерживая в себе каждый из стонов.       "Не прячь, позволь услышать мне", — отчаянно желает просить Венти, но не смеет, лишь лаская и дальше своего адепта, своего милого Сяо.       Венти уверен в том, что был бы прекрасен голос Сяо, если бы он позволил себе негромкие стоны, когда выгибается в пояснице от пальцев внутри, как сейчас. Он уверен в том, насколько великолепным был бы негромкий шепот в этом возбужденном состоянии, просящий "еще", когда Сяо непроизвольно бедрами толкается сильнее, принимая пальцы в себя глубже, как сейчас. И Венти определенно точно бы наслаждался несдерживаемым вскриком, если бы только Сяо позволил себе это, когда глаза закатывает в охватывающем его наслаждении, как сейчас. Но даже так, не слыша ничего из этого, взгляд его полон любви, когда смотрит он на дрожащего адепта, что медленно в омут безсознания проваливается, невероятно уставший.       Венти целует Сяо в щеку аккуратно и нежно, дабы не разбудить того изможденного ласками и просьбами собственного тела. Он аккуратно стирает с тела белесые капли, а после, даже во сне беззащитно сжимающегося в комок якшу, он кутает в свой плащ, подобранный с пола, бережно накрывает одеялами и, раздевшись, ложится рядом и сам, окутывая своим запахом в этом гнезде, наконец, видя, как маленькая птица его расслабляется и Венти искренне надеется, что снится ему как вместе они, крылом к крылу, покоряют самые вершины этих небес.