Ураган, качавший его колыбель

      Языки пламени, танцуя, тихо трещат. Как будто разговаривают друг с другом. От огня идёт тепло и струится оранжевый свет. Смотрю не отрываясь, не моргая. Вокруг, за пределами зыбкого круга света, сплошной мрак. Во мраке бродят десятки чудовищ. Они повсюду. «Нужно поспать», — как это возможно?.. Стоит лишь закрыть глаза, как чудовища набросятся. Я потеряюсь, меня потеряют… когда открою глаза, рядом снова не будет никого, кроме чудовищ.       Сердце стучит в горле. Так сильно, что это больно.       Я потеряюсь. Меня потеряют. Невыносимо страшно. Страшно до такой степени, что тяжело даже пошевелиться, и я уже целую вечность лежу на боку, не двигаясь. Жёсткая шерсть чужого плаща колет щёку.       У пляшущего огня — два силуэта. Они тихо переговариваются между собой. Они достаточно близко, чтобы их речь можно было разобрать. Я знаю их язык. Мама учила меня. Она говорила, что понимать разных людей очень полезно. — …всё равно через пару дней загнётся, если есть и спать не начнёт, — равнодушно заканчивает первый. Он сказал это слово, «загнётся», как будто говорил о больной домашней птице. — Стоит ли сил и времени? — и после короткой паузы чуть понизил голос. — Может, оно и лучше. Для него же лучше.       Генерал пнул его. — Бред не неси, — советует он. В его весёлом голосе появляется что-то холодное. — На свете много сирот, потерявших родителей. Живут же они как-то. Не расстреливать ведь их, а? — он оборачивается через плечо и смотрит на меня.       Кажется, что этот взгляд полон жалости, но генерал улыбается, как всегда.       «Но я вовсе не сирота, генерал, — хочется сказать мне. Губы не размыкаются, а язык не шевелится. — У меня есть мама. Я просто потерялся. Мы разделились из-за чудовищ».       Но мне снова не удаётся произнести ни единого слова. Рот просто не открывается, будто он не мой. Поэтому я только смотрю, внимательно разглядывая лицо, освещённое оранжевым пламенем.       Он кажется таким красивым. Я помню, как однажды мы с мамой издалека видели командующего королевской конницей Ся. Он был наполовину седым, усатым и толстым. А генерал совсем не стар, его глаза ясные. Он больше похож на божество: грозное, но прекрасное и милостивое. Это напоминает, что не весь мир жуткий и уродливый. — К тому же, может, мы вообще здесь умрём все? — насмешливо продолжает он, отвернувшись обратно к собеседнику. — Это вполне вероятно, если продолжим в том же духе.       Человек косится на него с недоумением, и генерал только фыркает и машет рукой. Они замолкают, принявшись точить мечи.       За пределами светлого круга что-то шумит. Я представляю, как там шастают чудовища. Наверное, они кого-нибудь мучают. Мне мерещится, что я слышу вдалеке эти ужасные крики. Или я и впрямь их слышу. Дыхание становится тяжёлым, и я беспомощно жмурюсь.       Воздух пахнет гарью и мёртвыми. Этот запах доносится даже сюда. Мёртвыми всё пахнет. Мёртвые лежали везде; я видел, что улица, где мы жили, была вся завалена человеческими трупами. Недавно выпавший снег растаял, и в лужах смешивалась грязь, густая бурая кровь и пепел. Может, мы в аду? Это похоже на то, как говорили про ад. Хотя чудовища напоминали людей больше, чем демоны, нарисованные в книгах, всё-таки я думаю, что это одно и то же. Ведь люди не режут других людей, как свиней. Не поджигают их дома и не смеются над криками. Да, я думаю, мы почему-то оказались в аду. Что настолько плохого мы успели сделать?..       Шум не стихает. Моя нога очень болит. Так сильно, что вряд ли я сумею бежать. Наверное, я вообще не смогу наступить на эту ногу. Я пытаюсь надеяться, что хотя бы здесь безопасно. До сих пор генерал и его люди не допускали чудовищ сюда. Так что они не должны подойти, правда? Главное — не заснуть. Пока я буду спать, может произойти что угодно. — Ваше Высокопревосходительство, — тихо-тихо шепчет тот человек, отвлекая меня от мыслей. — Скажите, вы думаете… сдать город? — Ничего я не думаю, — его тон становится раздражённым, и я вздрагиваю от неожиданности. Со мной он всегда говорил по-доброму. — Мы потеряли вчера несколько сотен. Сотен, Эрик! За один хренов день! — он хватает палку, перекручивает её в пальцах и разламывает с тихим треском, бросив обломки в огонь. — А эти твари всё прут и прут, им конца нет. А мне откуда людей брать? Из грязи вылепить?       Я не понимаю ни слова, но мне страшно. О чём они? Мы в беде? Становится трудно дышать. — Обещали подкрепление?.. — неуверенно замечает этот человек. Я никак не могу запомнить его имени, хотя он постоянно крутится рядом с генералом. — Вроде, во главе будет старшая принцесса.       Генерал смеётся. Этот смех какой-то надтреснутый. — О да, — говорит он. И снова — пронзительный холод. — Только пока они доползут, тут уже камня на камне не будет. А если Агнар Данаальт вернётся? Интересно, что я ему скажу? «Ваше Величество, пожалуйста, будьте ко мне снисходительны, я только учусь»? Боюсь, ему наплевать.       Огонь трещит. Повисает молчание. — Вас никто не осудит, если… — совершенно непонятно начинает этот человек. Он как будто сам боится того, что должно идти за «если». Я все ещё ничего не понимаю, но чувствую, что они говорят о чём-то очень важном. — Ничего, — генерал обрывает его на половине слова. — Пустая болтовня. Мы не можем уйти, — и почему-то он снова смотрит на меня. На его губах появляется улыбка, и он переходит на дайуэн, язык Ся. — Дружок, тебе и в самом деле лучше поспать наконец. Это не дело.       Я понимаю только то, что они могли захотеть уйти. Он достаточно близко для того, чтобы можно было коснуться. Я цепляюсь за его рукав и сжимаю пальцы. Холодные запонки впиваются в ладонь. Вы ведь не бросите меня?.. Правда? Мне хочется спросить об этом, сказать хоть слово, но голос не слушается. Даже самое простое слово — слишком сложное; язык и губы мне всё ещё не повинуются. Я только смотрю.       Вы ведь не бросите нас, меня и маму, которая потерялась, в этом аду? Пожалуйста, скажите, что нет. — Ну чего ты?.. — конечно, он не понимает моих просьб и вопросов. — Болит?       Он чуть изменяет положение и берёт меня к себе на колени. Я оказываюсь в окружении человеческого тепла. — Придётся немного потерпеть. Но ты же сильный парень?       Вовсе нет. Я совсем не сильный. В этом-то и беда. Но чужие руки, держащие меня, сильные. Сильные и осторожные.       Страх почти сразу отступает, и я наконец чувствую себя в безопасности. Эти руки меня спасли. Они точно смогут защитить меня.       Я посмотрел на генерала и покачал головой. Вы ошибаетесь. Боюсь, прямо сейчас я настолько слабый, что непременно погибну, если потеряюсь. Или если вы решите оставить меня. — Ну ладно-ладно, — насмешливо соглашается он. — Ничего страшного. Ты просто ещё очень маленький. Будешь сильным, когда подрастёшь. А до тех пор я буду защищать тебя, договорились?       Это уже больше похоже на правду. Я кивнул. Если я не «загнусь», то правда постараюсь. — Славно. А теперь всё-таки попробуй уснуть. Я буду держать тебя на руках, и с тобой ничего не случится.       Этот человек — Эрик, его зовут Эрик, надо наконец запомнить — косится на нас странно. Как будто видит во мне нечто неприятное. Я стараюсь скрыться от его взгляда. Почему он постоянно рядом? Почему говорит более дерзко, чем все остальные? Он-то точно не генерал. — А потом куда его денете? — чуть недовольно спрашивает он на чужом языке. — Если вдруг случится чудо, и он выживет. — Тебе-то что за дело? — насмешливо следует в ответ. — Тебе не поручу, не беспокойся.       Я слышу тяжёлый скорбный вздох. Очень показательный. — Да вы просто сами понятия не имеете, — угрюмо звучит за этим. — Я прямо сейчас вижу, что эта ответственность останется с вами, если он будет жить.       Опять ничего не понимаю. Но я вовсе не… я вовсе не собираюсь быть проблемой! Что значит «ответственность»? Он как будто считает, что я обязательно окажусь обузой. Почему? Я в самом деле доставляю неудобства?       Я прижимаюсь щекой к жёсткой ткани, ощущая, как сердце больно колотится. Если это так, если я действительно мешаюсь, то, пожалуйста, простите меня, генерал. Но иначе мне никак не спастись и не найти маму. — Начинай уже соблюдать субординацию, занудный ты сыч, — фыркнул генерал. Его рука взъерошила мне волосы. Далеко не так нежно и ласково, как мамина, но почти таким же жестом. — И ничего не говори мне об ответственности. Я и так про неё знаю лучше всех. И с этой жизнью я как-нибудь разберусь. Что такое, в конце-то концов? Ещё одна, на фоне тысяч других. Почему это вообще тебя волнует?