Ураган, качавший его колыбель

«Как же это, друзья? Человек смотрит на вишни в цвету, А на поясе — длинный меч!» Мукаи Кёрай

      Кажется, что всё в порядке. В конце концов, прямо сейчас ничего страшного не происходит, а то, что всё-таки произошло, уже осталось в прошлом. Пыль давно осела, враг отступил, кости мертвецов остыли, возведены белые обелиски, и давно вышел срок траура, объявленного в честь павших героев. Пора обратить взгляд в будущее и подумать о завтрашнем дне.       Пора, пора. Уже давно пора. Ведь никакая боль не длится вечно. Дурные моменты случаются у всех, но они приходят и завершаются.       Но почему, почему вместо того, чтобы пережить плохой момент и гордо двигаться дальше с расправленными плечами и поднятой головой, он смотрит на течение собственной жизни с отстранённостью едва заинтересованного зрителя?       Всё не так. Всё чужое. Мысли и чувства, слова, соскальзывающие с губ, смех, улыбка, разговоры, встречи и повседневные заботы — всё похоже на болото, в котором он увяз так глубоко, что перестал что-то ощущать и видеть. Душа оглохла и ослепла — то, что на самом деле есть Гэбриел, оно, именно оно, ослепло, оглохло, лишилось сил, осело на дне этого грязного болота безвольным мёртвым грузом.       Хотя он, вроде бы, продолжает жить. И всё даже в порядке. Относительно.       Да, кампанию в маленькой стране Ся, куда Аллория направила войска для помощи против захватчиков-лотар, трудно было назвать успешной. Они добились поставленных целей и сумели прогнать врагов с чужих земель, но предварительно увязли в кровавой трясине уличных боев, теряя много людей и едва ли по-настоящему помогая. Сам генерал Аллар был вынужден сложить с себя полномочия из-за полученных травм.       Гэбриел помнит, как стоял над тем, что должно было быть его отцом. Это выглядело мерзко, напоминало нечто наполовину разделанное. А хуже всего, что он отчего-то — из-за нечеловеческой крови в их роду, быть может? — был в сознании, и уцелевший его глаз смотрел бешено, закатывался, у приоткрытых губ вздувалась розоватая пена, и судорожные хриплые вдохи подбрасывали вверх широкую грудь. Всё лицо и одежда были залиты кровью, и, оказывается, кровь великого магического семейства пахла так же, как кровь обычных смертных, реками льющаяся каждый день. Почему-то Гэбриел не ощущал страдания от осознания, что в это превратился его отец. Ни страдания, ни боли, ни даже ярости. Только тупую потерянность овцы, брошенной пастухом.       Вокруг носились орущие друг на друга лекари, а толпящееся рядом командование смотрело ошалевшими взглядами. Как будто всем этим суровым мужчинам и женщинам никогда не могло прийти в головы, что их генерал смертен, как и они, и что генерал вовсе не высшее существо и точно так же, как они, состоит из костей, мяса и крови. — Жетон… — вдруг прохрипел Аллар. — Жетон!..*       Все тут же встрепенулись. — «Жетон»! Его Высокопревосходительство желает передать генеральский жетон!       Все сгрудились теснее, мешая медикам. Гэбриел, кажется, кому-то выговорил за это. Это всё как-то смутно, скомкано… но, определённо, что-то ещё происходило, и он что-то ещё говорил в промежутке между: «Жетон!» — и тем моментом, когда все присутствующие склонились ниже, пытаясь разобрать слова в надрывных хрипах. — …сыну, — наконец тремя тоннами свалилось с окровавленных губ. — Гэбриел.       И вот тогда ледяной ужас толчком пронзил все его нервы. Он уставился сначала на то, что было его отцом, а потом медленно вскинул взгляд. Аллар, видимо, посчитав, что как командующий третьей военной фракцией он выполнил свой последний долг, лишился наконец сознания. И все глаза теперь были устремлены на Гэбриела. — Что он сказал? — осторожно спросил кто-то из сидящих дальше. — Какова воля генерала?       Дыхание комом встало у него в горле. Он не знал, куда деть взгляд, и сжимал кулак до боли. Необходимо было что-то решать. Необходимо было срочно решить.       Что он ему передавал? Что он от него требовал?       Принять ответственность за каждую следующую смерть. Принять ответственность за успех всей операции. Отвечать после перед собственной совестью, перед богом или богами, перед скорбящими, перед рвущимися вперёд смело и обречённо… здесь, на этих проклятых узких улицах в Ся, где разверзся ад! Боги великие, да что он сможет придумать, что предложить, если даже его отец не сумел привести их к быстрой победе?       Да Гэбриел их всех здесь в могилу сведёт! Его реальный опыт был совершенно ничтожен в сравнении с любым из присутствующих. Он всем им годился в сыновья, некоторым и во внуки. Чего они от него ждали? Почему они на него смотрели? — Какова была воля генерала? — пугающий вопрос повторялся непреклонно. Сиплые слова звучали как стук молотка в руках судьи. — Кого он назвал?       И отец — или отец его отца, или ещё кто из их рода, или они все разом, одним словом, генерал Стэролл — побелевшими губами Гэбриела холодно озвучил эту страшную волю. — Его Высокопревосходительство назвал шестым генералом сапфирового жетона своего сына.       …когда они с войсками вернулись в Аллорию, сам король вручил ему медаль за то, что ему удалось не сдать превосходящим силам столицу до прихода подкрепления. Гэбриел отлично знал, что допустил много ошибок, и что, останься командующим его отец, жертв было бы гораздо меньше. Эта первая громкая победа в сущности была настоящей катастрофой. Ему дурнело, когда он осознавал, что если он захочет выразить соболезнования каждой семье лично, ну хотя бы в письме, ему придётся не отрываться от бумаги и пера в лучшем случае несколько месяцев. И это если брать только тех, кто погиб по его откровенной глупости и недостатку твёрдости. Он учился этому всю жизнь, но «потери в рамках допустимых» при построении планов мелом на доске не имели ничего общего с людьми, с живыми людьми, которые смеялись, шутили, ели, спали, и которых после находили по частям, а то и вовсе не находили. Провести стрелку на карте не было похоже на то, чтобы, видя их глаза, скомандовать: «Вперёд!».       И что он теперь мог сказать? Мёртвым, живым? «Извините, но на тот момент это были «потери в рамках допустимых»»? Какой циничный бред. Да и разве это что-нибудь исправит?       Обстоятельства, приличия и полученные травмы требовали, чтобы некоторое время Гэбриел провёл в столице. Помимо прочего, было необходимо показать его всем в качестве новой главы третьей фракции. Он подчинился этим требованиям. Как наследник жетона он отлично представлял, что должен будет переживать. Правда, он и вообразить себе не мог, что это случится до того, как полностью сломается его голос.       В столице никто не обвинил его в некомпетентности. Ведь он оказался самым юным из аллорийских генералов. Едва ли среди нынешнего поколения носящих жетоны был хоть один человек или иной, получивший звание так рано. Возможно, потому что ни один генерал, находясь в здравом уме, не указывал на настолько молодых родственников. Гэбриелу не исполнилось семнадцать в момент, когда отец назвал его. — Нужна необыкновенная твёрдость духа, чтобы удержать командование в таком возрасте, — льстивым ядом звучало повсюду. Ему только и оставалось, что улыбаться. — Без всяких сомнений, вы достойны своих великих предков. Это поразительно. Вы поразительны. Генерал Аллар может очень гордиться вами. Госпожа Мияко могла бы вами гордиться.       Гэбриел улыбался, думая только: «Боги великие, прекратите это наконец. Это отвратительно. Неужели вам это не кажется отвратительным?». Но им, видимо, этот образ совсем молодого благородного полководца представлялся очень романтичным и вдохновляющим. Особенно дамам. Даже когда он не мог вставать из-за полученных травм (к счастью, всё-таки менее серьёзных, чем у отца), находились какие-то подруги матери с незамужними кузинами, а то и без кузин вовсе, какие-то старинные знакомые отца, отца не видавшие с рождения Гэбриела, и — «добрые отношения со мною будут вам чрезвычайно полезны» — придворные, «вашему уважаемому родителю оказавшие немало услуг». Всем было любопытно, и Гэбриел, у которого к тому же жутко болело плечо и противно ныло колено, не находил ничего лучше, чем играть комедию. Шутки и остроты сыпались из его рта прежде, чем он отдавал себе отчёт в них.       Его собственная жизнь больше не ощущалась принадлежащей ему.       Однажды сама старшая принцесса, наследница аллорийского престола, нанесла ему визит. Гэбриел, узнав, что к нему придёт особа столь высокого статуса, попробовал пройтись на своих двоих, что закончилось триумфальным падением и долгой речью именитого столичного врача-целителя, занимавшегося его травмами. Пришлось встречать Ее Высочество на костылях. — Ваше Высочество, простите, — усмехнулся он. — Очень желал бы преклонить колени, но боюсь оказаться в нелепом положении. Надеюсь, вы поверите в моё бесконечное почтение, выраженное на словах.       Принцесса коротко усмехнулась и покачала головой. — Попробую поверить, — она опустилась в кресло и заметила с некоторой насмешливостью. — Кажется, вы сохраняете присутствие духа, генерал. Это весьма похвально в столь непростых обстоятельствах. Ваши лекари неразговорчивы, но у меня создалось впечатление, что прогнозы не столь оптимистичны.       Рефлекта Вирмельт во многом отличалась от других аллорийских особ высокого статуса, в чём Гэбриел уже убедился в первую с ней встречу. Она была воином: очень сильным, непоколебимым и бескомпромиссным. В ней всё было прямым и резким: тяжёлый взгляд, никогда не ускользающий от контакта, осанка, манера поведения, доходящая иногда до бесцеремонности. Но тем не менее она была очень красива, красива по-настоящему величественной и немного отталкивающей, неестественной чародейской красотой.       Гэбриел махнул рукой. Ну, той, которой он мог махнуть. — Лекарям нравится сгущать краски. Особенно когда им хорошо платят: там немудрено услышать, что ты при смерти, даже если у тебя всего-то, простите, аппетита нет.       Принцесса засмеялась. Смех у неё был немного птичий, хищный. — Как вам будет угодно. Надеюсь, аппетит у вас есть, Ваше Высокопревосходительство? — Отменный, Ваше Высочество, — он растянул губы в лукавой усмешке. — Благодарю за внимание к моей ничтожной персоне.       Рефлекта Вирмельт замолчала, поджав тонкие губы. Косые солнечные лучи горели в её пламенных волосах и очерчивали резкие, будто из мрамора высеченные, гордые черты. — Ваш отец оставил в запасе около трёх тысяч солдат, уже полностью прошедших обучение, — сухо заметила принцесса. — За все время кампании в Ся они не выдвинулись с границ. Вы можете объяснить мне причину такого решения генерала Аллара? Пока это не моё официальное требование, а всего лишь вопрос к вам. Как одного воина к другому. Ведь вам не хватало людей.       Гэбриел, продолжая ухмыляться, потёр рукой висок. Он предвидел, что эти три тысячи солдат — то есть женщин, всех женщин, входящих в состав войск третьей фракции и ещё не дослужившихся до офицерских чинов — обернутся для него огромной головной болью. Хотя решение было принято Алларом, Гэбриел не стал вносить изменений в сложившуюся ситуацию. — Ваше Высочество, как бы вам сказать… вы и сами были в Ся, — осторожно начал он. — Вы, разумеется, прекрасно понимаете, что значит иметь дело с лотарами. Для них чужды представления о чести, и с женщинами они себя ведут, как похотливые животные. Мой отец принял это решение, потому что для солдат женского пола столкновение с таким врагом несло двойную угрозу.       Принцесса недовольно сжала в кулак пальцы. Глаза её гневно сверкнули. — Выходит, солдаты, прошедшие обучение, не могут обеспечить себе защиты? — холодно осведомилась она. — Тогда появляются вопросы о том, насколько хороша их подготовка, раз генерал считает, что женщины его фракции беспомощны и могут получать военное жалование, лишь оставаясь вдали от всяких сражений. Впрочем, — она выдохнула, явно не без усилий, и медленно разжала кулак, вскинув на Гэбриела проницательный тяжёлый взгляд. — Я полагаю, эти вопросы должны быть заданы не вам. И не сейчас. — И тем не менее я непременно постараюсь дать более исчерпывающие ответы на них, — уверенно пообещал Гэбриел. — Тогда, когда всё-таки придёт время их задать.       «Но вы-то здесь не за этим, верно?» — закончил он про себя, внимательно вглядываясь в непроницаемое выражение собеседницы.       И точно: Рефлекта Вирмельт усмехнулась, прищурилась, как птица, завидевшая добычу, и слегка постучала пальцами по подлокотнику. Несмотря на элегантное чёрное платье, стекающее вниз волнами шёлка, в старшей принцессе всё равно не находилось ничего изящного и мягкого. Всё в ней было пламенем, готовым ослепительно и страшно вспыхнуть в любую секунду. — Вы показали себя благородным и храбрым человеком, — твёрдо сказала она. — Возможно, ваше вмешательство в то сражение спасло мою жизнь, генерал Стэролл. Лишь поэтому я сейчас здесь, — она замолчала, чуть понизила голос, и продолжила. — И лишь поэтому я скажу вам одну вещь совершенно откровенно. Ваше смешанное происхождение действительно может стать серьёзной проблемой.       Он виновато рассмеялся. Смех повис в густом от запаха лекарств воздухе. — Да, Ваше Высочество. Благодарю вас.       Это было ясно ещё с самого момента его рождения. Его отец был генералом сапфирового жетона, а мать — иностранной аристократкой, госпожой Тодо. Гэбриел отлично понимал подноготную своего появления на свет. Шестнадцать лет назад семья его отца была необычайно могущественна, и отдельные её представители отличались немалыми амбициями. После смерти матери принцессы Рефлекты, Стэроллам даже удалось устроить брак короля с женщиной из их семьи. Их сила и влияния разрослись до такого предела, при котором они могли представлять опасность для короны и в особенности для наследницы престола. Именно тогда они решились обратиться за поддержкой к другому крупному соседнему государству, Глассерду. Брак госпожи Тодо и генерала Аллара послужил гарантом иностранной поддержки. Таким образом, для принцессы Рефлекты любая ссора со Стэроллами означала возможность конфликта с Глассердом.       Гэбриел был уверен, что и у семьи его матери имелись определённые планы на него. Скорее всего было намерение через генерала-полукровку усиливать глассердское влияние в Аллории. Однако развернувшиеся на континенте катастрофы привели всё в беспорядок. Сеть сложных интриг, множество лет плетущаяся осторожными пауками и паучихами, перед действительно страшной лотарской угрозой оказалась не больше, чем карточный домик. Всё разрушилось в миг.       И ныне принцесса Рефлекта, разумеется, явилась предостеречь его от чрезмерных амбиций. «Забудьте думать о том, чтобы пользоваться поддержкой Глассерда. Тогда, быть может, вы перенесёте этот шторм», — вот и всё, что крылось за её словами. Куда уж проще?       Со стороны старшей принцессы было довольно благородно заявить о своих соображениях на его счёт столь открыто. Видимо, это было проявлением её благодарности. В конце концов, вмешательство Гэбриела в поединок принцессы Рефлекты и лотарского короля Агнара Данаальта действительно ей помогло. — Я вас отлично понимаю, — беспечным тоном выдал Гэбриел. — Хотя я привязан к родине матери, причина этому в моей любви к госпоже Мияко. А так, я могу вам гарантировать, что, будучи в звании генерала, ни разу не посмотрю на восток. Как и мой отец, я не больше, чем клинок в руках нашего короля.       Рефлекта Вирмельт коротко кивнула. — Ныне ваша главная забота встать на ноги как можно скорее, — ровно ответила она. — Мир с лотарами заключён, но моё сердце неспокойно. Они очень горды. Я думаю, Агнар Данаальт будет доставлять нам неприятности до тех пор, пока он жив. Король нуждается в преданных людях. Выздоравливайте, Ваше Высокопревосходительство. — Будет непременно исполнено!       Когда принцесса ушла, Гэбриел фыркнул и вытащил припрятанную трубку. Находили, что для трубки он слишком молод, и это его отменно веселило.       «Интересно, — подумал он, отстранённо покосившись на дверь. К запаху лекарств теперь примешивался сладкий аромат духов, оставленный Её Высочеством. — Что она намерена делать на самом деле? Чего захочет от меня, дабы смешанное происхождение «серьёзной проблемой» не стало? Была ли она хоть немного честна?».       С уже раскуренной трубкой его обнаружил Эрик, зашедший с новой порцией корреспонденции. — Ваше Высокопревосходительство! — немедленно возмутился он. — И как изволите понимать?       Гэбриел от него только отмахнулся. Он всё-таки счёл, что раз он имеет право решать, жить или умирать другим людям, то в своих отношениях с табаком он как-нибудь разберётся.       Эрик оставил на низком столике охапку писем и, поколебавшись мгновение, опустился в то же кресло напротив, где недавно сидела принцесса. — Зачем заходила Её Высочество? — тихо спросил он.       Гэбриел усмехнулся и, покусывая кончик трубки, вскинул на него внимательный взгляд.       Эрик был сыном его кормилицы, на шесть лет старше. В его чертах так же ясно отражалось смешанное происхождение, однако, в отличие от генерала, он почти всегда был угрюм и серьёзен. И, кроме этого, он был умён. Даже если Гэбриел желал поверить в искренность обоюдной привязанности между ними, ему приходилось признать, что Эрик выжал из этой привязанности всё, что он мог. Будучи с самого раннего детства подле наследника жетона и пользуясь их дружбой, он сумел добиться того, что прошёл вместе с Гэбриелом всё обучение. На фронте он занял должность адъютанта. Это было весьма впечатляюще для сына простолюдинки.       Наверное, в этом не было ничего плохого. Даже если Гэбриел осознавал, что дружбой с ним банальным образом построили карьеру, зачем ему возражать? Эрика теперь в любом случае должно тревожить, что будет с Гэбриелом. Если не из дружеских чувств, так из практических соображений уж наверняка. Пока этого было достаточно.       И всё же ему хотелось верить, что дело не только в голом расчёте и связывает их нечто большее. Правда, очень хотелось. — Как и все, — непосредственно ответил он, выдохнув дым и усмехнувшись. — Выразить надежду на моё скорейшее выздоровление, конечно.       Эрик досадливо покачал головой и потёр висок. Вид у него был уставший. Он не стал более допытываться о визите принцессы. Скорее всего, он сумел догадаться сам. — Пишут о вашем отце, — негромко сообщил он. — И что же пишут? — Очевидное, — его серые глаза напоминали холодное осеннее небо. — Что его жизнь уже вне опасности, однако выполнять обязанности командующего он более не сможет и до конца жизни останется больным. — Ожидаемо, — согласился Гэбриел, тщетно надеясь, что в нём ну хотя бы что-нибудь, хотя бы как-нибудь ёкнет. Увы, этого не произошло. И это было почти обидно. — Послушай, приятель, видок у тебя несчастный. Не хочешь в отпуск, пока я здесь торчу? Тётушка Сен наверняка по тебе жутко скучает. — Оставить вас в этом змеином гнезде совсем в одиночестве? — угрюмо уточнил он. — Нет, пожалуй, нет.       Гэбриел засмеялся. — Весьма суровое обозначение для аллорийского двора, — весело заметил он. — Однако пока ничего такого, чего я бы не ожидал, не происходит. Честное слово, я не умру без нянечки.       Интересно, насколько действительно беспокоились о нем. И насколько о своём положении, полностью зависящем от благополучия Гэбриела?       Неважно. — Ну разве что если вы даёте честное слово, — чуть язвительно последовало в ответ. Гэбриел относился к этой наглости снисходительно. Ему же иногда хотелось чувствовать, что он всё-таки не только генерал Стэролл, но и Гэбриел тоже. Эрик осекся, помолчал и спустя несколько мгновений вдруг спросил. — Ваше Высокопревосходительство, разрешите вопрос? — Да валяй, — снисходительно согласился Гэбриел. — Ваш отец такой человек, что долг семьи для него прежде всего, — осторожно начал Эрик. — Более всего он чтит обязанности, передающиеся из поколения в поколение. Неудивительно, что он назвал ваше имя. Но вы ведь всегда были совершенно другим, несмотря на все усилия генерала Аллара. Вы очень свободолюбивы. И страх, что род утратит жетон, не отвратил бы вас от возможности избежать потерь из-за вашей юности. Неужели вы не думали передать жетон кому-то… более опытному?       Гэбриел хмыкнул, выдыхая сизый дым. — Это очень хороший вопрос, — чуть серьёзнее, чем обычно, ответил он. — Разумеется, я об этом думал. Если хочешь это выслушать, то я объясню, почему я этого не сделал. Но мне представляется, что ты все поймёшь и так.       Холодный порыв ветра рванул оконное стекло. Эрик, нахмурившись, опустил голову. Гэбриел улыбался. Эта улыбка была похожа на долгую мучительную судорогу.       Чуть позже «друзья» — то есть подлинные, доставшиеся Гэбриелу вместе со званием и фамилией, — подсказали, что впечатление, создавшееся о нём, было довольно благоприятным. Дамы находили его весьма лёгким в общении; невесть откуда взявшиеся давние приятели предыдущего генерала одобрительно кивали: «Преданный защитник короны, как и его отец»; придворные, рассыпающиеся в комплиментах, уверились, что в действительности он не такая лёгкая добыча, как можно было подумать, исходя из его возраста. А самое главное, что столичным лекарям удалось поставить его на ноги. В конце концов, в его семействе больше никого, подходящего для передачи жетона, не находилось.       Прежде, чем вернуться к своей фракции, поставленной королём у южной границы, Гэбриел решил ненадолго наведаться домой. Ему разрешили эту маленькую вольность. К отцу, который шёл на поправку в главном городе их родовых земель, в фамильном имении Стэролл, он решил и вовсе не заглядывать. Ему не за что было высказывать Аллару обиду, и он не стал бы. Ему попросту… не хотелось встречи с ним. Может, потому что он осознавал вполне ясно, что не найдёт в себе человечности для подлинного сочувствия. Может, не давала взглянуть на него выученная невозможность злиться на старшего по званию. Чёрт знает, Гэбриел не поехал, ограничившись письмом, более формальным, чем военный рапорт, хотя это было то ещё свинство.       Однако домой, в скромный замок, несколько десятилетий назад подаренный его матери, его нестерпимо тянуло. Он надеялся, что это поможет ему вернуться… к чему-то. Вновь обрести нечто важное, сделать рывок и вынырнуть из топкого болота, на дне которого он барахтался. Думая об этом по пути, он вдруг осознал, что хочет, пожалуй, втиснуться в то, что им же и было. Ведь то, что он сейчас, — оно совершенно другое.       Даже кормилица, вышедшая навстречу ему, машинально сделала шаг назад. Будто бы не узнала. И страх промелькнул в её взгляде — инстинктивный, тот самый, что возникает в человеке прежде любых осознанных мыслей.       Гэбриел, помнится, засмеялся: «Милая тётушка Сен, неужели я так вырос?». Она тоже рассмеялась, бормоча о том, что юноши в таком возрасте меняются каждый день. Это всё было откровенной фальшью.       Ещё бы здесь не испугаться. Ждёшь храброго героя с пылким сердцем, а встречаешь обыкновенного убийцу с холодным пустым взглядом. Правда, с медалью.       Гэбриел, сидя за столом со знакомыми с детства людьми, смеялся весь вечер, но изо рта не уходил привкус пепла. У него никак не получилось ухватить то самое, то настоящее, живое. Оно ускользало сквозь пальцы. Оно, видимо, было утрачено безвозвратно.       Когда он зашёл в свои покои, то впервые жизнь «до» показалась ему чужой. На стенах ещё висели акварели, нарисованные им, когда была жива госпожа Мияко, а в ящике стола ещё остались стихотворения, написанные им до того, как он переступил грань между «защитой» и «осознанным убийством».       Ночью он очень долго перебирал всё это, и надрывный смех всё ещё клокотал у него в горле. Темнота смыкалась над ним, тяжело давила на плечи и скалилась — из неё дышало трупное зловоние, преследующее его до сих пор. Из мрака за ним неподвижными взглядами наблюдали изуродованные мертвецы, а он пялился на творения своих рук, иногда отпивая из припрятанной с ужина бутылки, и давился хохотом.       Из мрака смотрели мертвецы. Десятки, сотни.       А ведь некоторые работы даже были хороши. Он почему-то припомнил, как отправлял несколько особо удачных хокку на поэтический конкурс в Глассерде, подписавшись именем Мегуро Фудзи. Правда, ни черта не выиграл и получил много критики, но тем не менее все оценивавшие отметили у него большой потенциал. «Полевой цветок В лучах заката меня Пленил на миг».       Он звонко расхохотался, и на глазах у него выступили слезы. Как он мог написать что-то о красоте подлунного мира, когда он видел сваленные повсюду горы гниющих тел, от которых воняло так, что блевали даже медики? Твою мать, да кто вообще останавливается смотреть на эти грёбанные цветы после того, как, рубя голову пленному, смог справиться только с третьей попытки?       Из темноты доносились чудовищные вопли. Эти вопли с ума сводили.       Ему казалось, что человек, юноша, почти ребёнок, которым он был раньше, тоже смотрит на него с сожалением и скорбью.       Он зажмурился до боли, пытаясь избавиться от колючей пелены в глазах. Не реветь. Никогда, ни за что не позволять слезам политься — это был один из самых первых и самых жестоких уроков, преподнесённых ему предыдущим генералом.       В конце концов, ему сделалось стыдно. То ли перед отцом, то ли перед матерью, то ли перед толпой мертвецов во мраке. И его вдруг охватил сильнейший гнев. Он разорвал почти всё, сгорая от злости. — Сукин ты сын, — шипел он себе под нос, терзая ни в чём не повинные листы. — Никто тебя не гнал. Ты сам туда пошел. Ты сам решил. Ты знал про… ужасы, но ты возомнил себя героем, которому под силу отомстить за мать. Ты сам, ты всё сам!.. Посмотри, что ты со мной сделал! Не нравится тебе, каков я теперь? Вы посмотрите-ка! Какой правильный ребёнок! А я обещал той девчонке, что она вернётся к родителям. И на следующий день её отрубленная голова прилетела мне под ноги!       Когда то, что раньше он считал сокровищами, было наконец обращено в обрывки, он выдохнул и надолго приложился к бутылке. Туман в голове невыносимые вопли несколько приглушал. Гэбриел пил до тех пор, пока сознание его не покинуло.       С утра всё было как обычно, кроме того, что голова болела. Кормилица даже посмеялась над ним: «И откуда у вас такие дурные привычки?». Все продолжило идти своим чередом. Так до сих пор и продолжает.       Ему хочется встряхнуться и взять себя в руки; хочется надавать себе пощёчин посильнее или побольнее сдавить пальцами кожу, чтобы наконец очнуться от этого мутного сна. Выдрать себя наружу из холодной трясины, с облегчением втянуть воздух полной грудью и взглянуть на собственную жизнь ясным взглядом. Но этого не выходит — он вязнет, руки и ноги никак не могут нащупать что-то твёрдое.       Это так странно. Ведь даже острой режущей боли в глубине сердце не осталось — лишь какой-то тяжёлый, иногда мешающий дышать ком между ребрами. Может, это и есть тот камень, что придавливает его ко дну и не даёт вырваться? Может, в этом камне и заключена тяжесть всех чудовищных осознаний, всех увиденных ужасов? Но он не болит. Он противно, докучливо ноет, если попытаться на нём сосредоточиться.       Из ночи в ночь вопли продолжаются. Закрывая глаза, он чувствует, как каждый раз мертвецы обступают его тесным кругом. — Генерал! — разными голосами повторяют они. Без конца повторяют. — Ваше Высокопревосходительство, шеи зудят! Шеи, с которых спилены головы, очень зудят! Генерал, где наши головы?       И ему остаётся только бросить короткое: «Мне жаль», — прежде чем отвернуться к стене.       Его покалеченное плечо зверски болит, и рука, ставшая неуклюжей и чужой, всё ещё плохо повинуется. Он улыбается, шутит, выполняет обязанности генерала и каждый вечер пьёт, то ли чтобы что-то почувствовать, то ли из-за страха. Не перед врагами с юга. Не перед уродливым обликом человеческой сущности. Перед осознанием, что он увяз, что он вязнет всё глубже и глубже, болотная пелена над ним смыкается, окончательно скрывая солнечный свет, но он не в силах выбраться.       В конце концов, дни сливаются в одну мутную череду. И в какой-то момент к воплям, доносящимся из темноты, примешивается ещё один звук: скрип петли. Он почти физически ощущает, как эта петля призывно раскачивается за его спиной.       Ложась спать, он несколько раз задумчиво приглядывается к металлическому крюку, держащему люстру. Он представляет себе петлю так ясно, так отчетливо, что она почти вылезает в реальность из его тяжёлых мыслей. Петля начинает казаться единственным выходом — единственным путём, чтобы вынырнуть наконец из проклятого болота. Закончить со всем. Освободиться.       «Отец бы меня сильно побил, — с улыбкой думает он. — Представляю это. «Что это за слабость? Как ты смеешь сбегать с поля боя?.. Что такого случилось, чтобы ты проявил подобное малодушие, генерал?». Но мне… плевать? Точно, кажется, мне совершенно наплевать. Генерал, вам просто придётся смириться с мыслью, что вы воспитали ничтожного слабака, вот и всё».       Ему действительно становится плевать и на честь рода, и на то, кому потом достанется сапфировый жетон. И даже те шестнадцать тысяч жизней, возложенные ему на плечи, — куда там, если он не в силах удержать собственной?       Плевать. Честно, ему и впрямь плевать. Они все могут делать, что хотят. Мертвецы, отдавшие жизни, только потому что генералом был именно он, могут презирать и ненавидеть его сколько угодно. Это не имеет значения. И низость собственного побега тоже значения не имеет. Ему просто хочется закончить.       Когда человек жаждет умереть, то всякий аргумент обесценивается. Мольба об освобождении становится куда громче голоса совести, да и не слишком-то эту самую совесть слышно в гнилой пучине душевного недуга. И все надменные судьи, они-то разве не продали бы все убеждения ради одного-единственного глотка воздуха, если не сумели бы дышать?       И петля принимается петь всё слаще и слаще. Наверное, в один из вечеров, когда он уже был бы пьян, но пока не мертвецки, он бы и в самом деле в неё влез. Но все-таки каждый вечер кое-что его сдерживало, и он, уж конечно, не представлял, почему держит оно куда крепче, чем то, что в него всю жизнь вколачивал отец, что ему завещала покойная мать, и даже чем то, что он сам для себя решил.       У Гэбриела всё-таки кое-что есть. Кое-какой голос он всё-таки слышит вполне отчётливо, даже опустившись на дно, и одного этого ему хватает, чтобы не связать петлю ни разу.       Приблизительно раз в месяц ему доставляют письма из Ся. Он их по несколько раз перечитывает, улыбаясь, и особенно долго рассматривает приписки в конце, сделанные неуклюжей детской каллиграфией. После принимается сочинять ответные послания. Он пишет буквально всё, что приходит ему в голову, заботясь об этикете в самую последнюю очередь.       Именно эти письма дают ему силы для жизни; они, незримой тонкой нитью связывая его с другим существом, служат ему подлинным смыслом. Он их бережёт, как зеницу ока, потому что ему кажется, что колебания невидимой нити дают ему ощутить другое сердце, быть может, тоже раненое, но горячее, трепещущее. И сердце это его любит беззаветно, и он чувствует эту пылкую любовь.       Вопреки многочисленности смертей, он всё-таки добился того, что кое-кого спас. По крайней мере, одного человека, ребёнка, он спас уж наверняка.       Однажды в Ся, когда вечерняя прохлада была пронзительно-зябкой, Гэбриел услышал вопли. В них было столько боли и ужаса, что голос почти перестал походить на человеческий. И, быть может, услышь он нечто подобное через месяц, то это его и не поколебало бы вовсе, настолько это было обыкновенно, но тогда он ещё был другим. И внутри у него всё содрогнулось. Кричал ребёнок: надрывно, долго, с подвыванием, захлёбываясь плачем. Это было невозможно вынести.       Гэбриел приказал собрать людей и отбить у противника несколько домов.       Лотары были жестоким народом. Не то чтобы жестокость или милосердие действительно зависели от принадлежности к какой-либо нации, потому что чудовищные преступления совершались всюду, совершались всеми, но тем не менее порядки Лотарейта часто воспитывали в людях кровожадность. Сталкиваясь в сражениях с аллорийскими солдатами, которых они не всегда могли победить, лотары часто вымещали гнев на беззащитном населении столицы Ся. Разумеется, мирные жители, женщины и дети не имели возможности им противостоять, и им оставалось только прятаться либо пытаться сбежать на территории, занятые их союзниками, аллорийцами.       В тот вечер лотарские воины где-то поймали ребёнка. Естественно, когда их атаковали, они попросту о нём забыли, схватившись за оружие. Никому из них даже не пришло в голову, что он может представлять какую-нибудь ценность. Гэбриел, напротив, в первую очередь стремился отыскать ребёнка, и, что чести ему совсем не делало, это почему-то тревожило его даже больше, чем то, отобьют они в итоге эти дома или нет. Но, кстати говоря, отбили. И ребёнка ему удалось найти.       Он был очень маленьким. Когда Гэбриел поднял его на руки, он практически не ощутил веса. Так странно было держать что-то настолько хрупкое!       Его порядочно потрепали, но страшнее кровавых ран был полубезумный, опалённый пережитым до мёртвой неподвижности, взгляд. Распахнутые глаза в ужасе застыли, не моргая. Этот ребёнок будто бы уже и не чувствовал боли и ничего перед собой не видел. С тех пор, как генерал взял его на руки, он не издал ни единого звука, хотя находился в сознании. Но Гэбриелу всё-таки казалось, что его ещё можно спасти. — Наверное, умрёт, — немного позже сказал полирующий меч Эрик. Его тон был ровным и безразличным. — Разве дети живут после такого? — А вы всегда рады поделиться оптимизмом, верно, господин? — досадливо поддел Гэбриел. И ответил уже немного серьёзнее. — Знаешь, сыч, я сделаю всё, чтобы он выжил, — и почему-то это вдруг действительно оказалось очень важным.       Ведь, если вдуматься, то как раз ничего важного в этом не должно было быть. В масштабах разворачивающейся трагедии одна жизнь, да ещё и столь хрупкая, стоила мало, ничтожно мало: она иногда оказывалась дешевле хороших сапог. Но тем не менее простая мысль: «Сделаю всё, чтобы он выжил», — откликнулась в нём внезапной вспышкой света. Как будто вся ценность жизни заново предстала перед ним во всём великолепии, хоть даже ненадолго. И это вовсе не походило на ледяной удушающий груз ответственности на шее. Это было что-то, щемящее сердце, трепетное, уязвимое, но прекрасное.       И есть какая-то ирония, что по итогу именно это спасло самого Гэбриела.