Условный секс

Если у ментов создалось обманчивое впечатление, что Лёха-Пинцет потерял хватку, то он решил сразу их не разочаровывать. И особо сопротивляться при задержании тоже не стал, так, чуть-чуть повыпендривался для проформы, одного тычка в печень ему было вполне достаточно. Видимо, покорность хорошо усыпила бдительность стражей порядка, так как один из легавых оказался на редкость беспечен. Митрофанов ловко использовал тот факт, что руки ему просто заломили, а не запаковали в наручники – что-что, а в этом плане он был мастер широкого профиля. Пока его засовывали в салон автомобиля, он стибрил у мента ксиву. Другое дело, что заныкать добычу было некуда: у Лёхи как у карманника со стажем карманов было минимум, и те пусты, да и в ментовке его всё равно обыщут. Выхода нет – нужно спрятать корочки в тачке. Осталось только отвлечь внимание. И тогда Лёха закатил шоу актёра с погорелого театра. – Гражданин начальник! – ласково потёрся он щекой о плечо обворованного мента, вызвав на его лице брезгливое выражение. – У вас же сегодня обычный дежурный рейд, не облава? – Не облава, отстань, – ответил второй ментяра, тот, что вёл машину. – Сам же всё знаешь, не маленький, чё как в первый раз-то? – То есть вы меня в родное Охтинское отделение везёте? – Лёха прижался бедром к менту, который должен был контролировать его на заднем сидении. – А ты что, в «Кресты» захотел? – буркнул тот и попытался отодвинуться. – Не хочу в «Кресты», там пытки заключённых! – Лёха наклонился и бахнулся лбом ему об колени, маскируя спиной свои манипуляции с ковриком. – Не надо в «Кресты», по-жа-луй-ста!!! – Да сядь ты нормально! – передёрнуло мента. – Там в камерах насилуют! – ныл Пинцет. Теперь, когда удостоверение было надёжно спрятано, он почувствовал себя свободнее. – Никто тебя насиловать не собирается! – скривился опер. – Кому ты сдался! – ругнулся второй и притормозил на светофоре. – Вам! Для повышения показателей раскрываемости! Как начнёте сейчас выбивать из меня признания в кражах за первое полугодие... повесите всех собак... всё нераскрытое... – Ага, а заодно золото партии и Янтарную комнату. Митрофанов, утихни уже! Лёха заткнулся и покосился на мента, сидящего рядом. Молодой, симпатичный... Строгий. И ещё, наверное, принципиальный. Не то что Тельцов. Про пытки в СИЗО, конечно, все слышали, и давить на это можно беспалевно, но Пинцет, которому в силу его спецификации и репутации нельзя было пришить что-то серьёзное, за все свои неоднократные задержания лично с ними не сталкивался. А вот с суровым мужским сексом на зоне ему познакомиться пришлось – кхм, с обеими доступными версиями. В юности Митрофанов был щуплым и сопротивления оказать не смог, тем более, когда на свежее мясо накинулись озверелой толпой, и здравый смысл вовремя подсказал ему, что полезно порой не просто расслабиться и получать удовольствие, но и научиться кое-каким приёмчикам, ибо чем быстрее кончат – тем лучше для него. Да и пиздить будут меньше. В итоге гомосексуальный опыт у Лёхи-Пинцета имелся, хоть и давний, но разнообразный. И он отнюдь не стеснялся его применять в острых и щекотливых обстоятельствах. Хочешь жить – умей вертеться. Лёха вертелся, как умел. Пусть даже в дело шли нетрадиционные способы. Особенно хорошо срабатывало там, где этого не ожидали. Например, с тем же Тельцовым. Интимной жизни у товарища участкового практически не было. С таким мерзким характером постоянную бабу не завёл бы и Бред Питт, а уж с ебальником Тельцова вероятность добровольного секса приблизительно равнялась чуду. Порядочную тёлку ему привлечь было нечем: ни кожи, ни рожи, ни обходительности, ни престижа – седина в бороду, а он всё в капитанах сидит. К тому же Тельцов был патологически жаден и на непорядочных тёлок тоже жалел денег, да и люди Ворона на него прикрикивали, чтоб не нарушал трудовую дисциплину путан. Так что Виктор Андреич в основном ограничивался просмотром, а на потрогать у него яиц не хватало. Зато в отношении подведомственного контингента он чистоплотностью не отличался. На районе всем известно, что он за определённую мзду или услугу готов забыть о некоторых компрометирующих деталях. Как-то у Пинцета, пойманного на перепродаже краденого, не нашлось бабла, чтоб дать на лапу и спровоцировать у вредного участкового амнезию. В результате импровизации Лёха отдал должок бартером – и мог поклясться, что так шикарно Тельцову никогда не отсасывали. Судя по тому, что в дальнейшем возникающие вопросы они не раз решали таким мирным путём, на это можно было поставить миллион долларов США. Митрофанов с любопытством рассматривал мента, который ещё не понимал, как влип. Вот бы попробовать с таким не по принуждению, не от обречённости, а по желанию. Каков будет эффект, если инициатива в кои-то веки будет исходить от него самого? Впрочем, если этот опер окажется из мнительных гетеросексуалов, у кого одна мысль о том, что мужчина может с ним флиртовать, вызывает приступы тошноты, получится весело... В конце концов, Митрофанову ведь дали кличку «Пинцет» не только за безупречную профессиональную сноровку, но и за ювелирную точность в постановке диагноза будущим потерпевшим и выборе соответствующего инструмента работы. Сергей Скворцов нечасто видел на допросе настолько наглый экземпляр, а ведь охтинская фауна богата на разные типажи преступников. Митрофанов был невозмутим, как будто его не повязали с поличным – надо заметить, с матёрыми карманниками это нелегко сделать, даже если они действуют в одиночку, – а словно он в баре клеит девчонок. Пинцет похабно лыбился, вытягивал губы трубочкой, рассылая воздушные поцелуи, строил глазки, отпускал скользкие шуточки... Короче, как бы это помягче назвать, заигрывал. Скворцов наблюдал за ним с неким исследовательским интересом – смесью ужаса и восхищения. По-своему обаятельный, придумщик, каких поискать, с творческим началом, но редкая гнида. Вот бы все его таланты на благо родины! Увы, Митрофанов категорически не выносил общественно-полезный труд, преследуя исключительно личную выгоду любой ценой, и чтоб не сильно физически напрягаться. Его аристократичные руки с изящными пальцами вряд ли поднимали что-то тяжелее собственного члена. Неужели он по-настоящему такой пофигист? Пинцету, казалось, совершенно фиолетово, что перед ним опера, готовые упечь его за решётку на пару лет. Нет, Лёха вёл себя в отделении полиции как рыба в воде. Его не смущала сложившаяся ситуация, она была для него привычной. Всё-таки не первый год он ходит по краю, и человеческого в нём осталось немного, для мимикрии чуток, чтоб к лохам поближе подползти. Скворцов почесал в затылке. Ему было очень неприятно думать, что лень, двуличие и корысть составляют истинный фундамент людской натуры. Хотя Сергей в уголовном розыске преимущественно работал со всякой низменной гадостью, он в глубине души был идеалистом и верил в позитив. Есть же на свете хорошие люди! Иначе зачем всё это? Коробицын относился к дряни, выплёскивающейся из Митрофанова, спокойнее, а у Скворцова внутри всё бурлило. От чистосердечного признания Пинцет отказался с долей досадливой небрежности, типа, не намереваюсь я себя писаниной утруждать, подите прочь, у меня нынче разгрузочный день. – Мне кажется, я и так отсюда выйду, – Митрофанов бросил кепку на стол и посмотрел на Скворцова с вызовом. – Ну, ты и фантазёр. – Да, – усмехнулся тот. – Только я-то ксиву ментовскую не терял. – Потому что у тебя её не было, – напомнил ему Коробицын. – А у него была, – Пинцет кокетливо указал на Скворцова пальцем и многозначительно дёрнул бровями. – Что значит «была»? Она и сейчас при мне. – А ты проверь, проверь. Как выяснилось, Лёха-Пинцет не зря так в открытую наслаждался его растерянностью. Удостоверение исчезло. – Ты удостоверение спёр? – нахмурился Сергей. – Обыскивайте, – Пинцет гостеприимно распахнул полы пиджака, демонстрируя подкладку и кипенно-белую футболку. На его щеке мелькнула милая ямочка. Здесь у Скворцова лопнуло терпение. – Встал! Снимай одежду! – заорал он и вскочил с подоконника. – Да пожалуйста, – пожал плечами Митрофанов. Для начала он снял пиджак и утомлённым жестом вручил его Коробицыну. – Брюки! – зарычал Скворцов. – Шевелись! – Караул! Раздевают! – удовлетворённо ответил Митрофанов с интонациями Ренаты Литвиновой и принялся копаться в застёжке ремня. – А это не превышение служебных полномочий? – Давай сюда! Быстрее! – А мы куда-то торопимся? – ехидно спросил Пинцет, нагнувшись развязать шнурки ботинок, из-за чего его лицо оказалось на уровне паха Скворцова. – Конкретно у тебя очередной срок поджимает, – озлобленно процедил Сергей. Митрофанов посматривал на него снизу вверх, будто смакуя момент, медленно стянул брюки и повернулся спиной. Короткие трусы в тонкую полоску аппетитно очерчивали контур его ягодиц, да и в целом фигура у него была подкачанная, мощный бицепс, ноги стройные. «Бабы к нему, наверно, как мухи липнут, – как-то невпопад подумал Скворцов, когда Пинцет отдал ему свои шмотки. – Женщины любят смазливых... А уж если мужик немного проблемный, то вдвойне – спасать же такого надо, пригреть, приласкать, покормить... Он им охотно лапши на уши навешает, а они и рады...» Это ревность или зависть? Ёптыть! И Сергей предпочёл отвлечься от странных мыслей на поиски. В кабинет заглянул Цветков: – Николай Степаныч! Ой, а что это у вас за мужской стриптиз? Эксгибициониста поймали? Или того маньяка, который на прошлой неделе на кладбище труп осквернил? – Окстись, Валера, – отмахнулся Коробицын. – Нашего Охтинского некрофила можно вычислить, только если у всех мужиков в Питере сперму на анализ взять и сравнить образцы, там же улик кот наплакал... – Точнее, надрочил, – вставил Скворцов. – Так вы у этого образцы берёте или нет? – осведомился серьёзным тоном Цветков. – У этого – нет, а что, тебе работы мало? – огрызнулся Коробицын. – Я вообще-то как раз по работе, из лаборатории результаты по вчерашней пуле с пустыря пришли... – Выйдем-ка, Валера, – Коробицын отложил пиджак на принтер и пошёл к двери. – Скворцов, птичка моя, последи за задержанным пять минут, пока я с экспертами побеседую. Постарайся, чтоб он у тебя ещё чего-нибудь не украл. Скворцов захлебнулся воздухом и гневно засопел. – Ладно-ладно, – улыбнулся Коробицын, оставляя их наедине. – Прости, но ты сам виноват, Серёга. И тогда Пинцет обернулся к нему: – Как бы вы, гражданин начальник, у меня что-нибудь не украли. – Да что у тебя красть, – офонарел от его заявы Скворцов. – А как же моё бедное сердечко, Серёж? – мурлыкнул Пинцет. – Ещё раз такое скажешь – на дантиста никаких денег не хватит, – проговорил Скворцов. – Пытки, избиения, насилие – как ни называй мусоров полицейскими, как ни обновляй вывески и форму, суть от этого не меняется, – посетовал Пинцет и удручённо покачал головой. – Тебя и пальцем не тронули, а ты всё нудишь! – Скворцов сосредоточенно ощупывал его одежду. Тут Митрофанов внезапно подскочил к нему, прижав лопатками к стене. – А если я, допустим, хочу, чтоб вы, гражданин начальник, меня тронули?.. Хотя бы пальцем? От неожиданности Скворцов выронил брюки и упёрся кулаками Пинцету в ключицу и живот, защищаясь. В глухой тишине, приземлившись на ламинат, брякнула пряжка ремня. От прикосновения к загорелой коже Митрофанова Скворцова отделяла лишь тонкая ткань футболки и пристальный взгляд холодных серо-голубых глаз. – А лучше чем-то посущественнее, – прошептал Митрофанов, опаляя щёку дыханием. Он был чуть ниже ростом, и положение их тел относительно друг друга на миг показалось Скворцову удобным... Удобным для чего? Пинцет накрыл его руку на животе своей и осторожно погладил фаланги. От него слегка пахло сигаретами и чем-то кисло-сладким. Похоже на ягоды – может быть, земляника, морошка или голубика, в этом роде... – Да ты охуел! – выдавил из себя Сергей. Он, правда, был не совсем уверен, кто из них поехал крышей, потому что обнаружил, что разжал кулак и ведёт ладонью по татуировке на предплечье Митрофанова к его запястью. Пинцет моргнул пару раз и лениво опустил веки. Ресницы дрожали, отбрасывая длинные тени на скулы. Ошарашенный Скворцов не мог найти такой позе иное определение, кроме как глагол «отдаться». Свои чувства тоже плохо поддавались описанию – Сергей никак не понимал, нравится ему происходящее или оно его пугает. Всё это вводило в глубокий ступор. И лёгкое возбуждение. Или не лёгкое. Переплетённые пальцы приглашающе скользнули по резинке трусов Митрофанова. – Ты что творишь? – прошипел Сергей, ощущая, что потеет под мышками. Ещё немного, и он дотронется до дорожки коротких тёмных волос, уходящей от пупка вниз. Скворцов какое-то мгновение видел её, когда Пинцет раздевался, и теперь это воспоминание разъедало ему мозг и заставляло вожделение чугунным шаром перекатываться в паху. Последняя грань самоконтроля со стороны полицейского и полное доверие со стороны преступника. – Гражданин начальник... – Митрофанов облизнулся, не открывая глаз. Скворцов раньше не мог и представить, что это может смотреться так эротично, к тому же в исполнении небритого мужика. Хотя именно сочетание жёсткой щетины с мягкими губами и придавало картине едва уловимый шарм. А уж то, как недвусмысленно соприкасались их бёдра, не оставляло никаких сомнений в том, на что Пинцет бесстыже напрашивается. Контакт был волнительным и обескураживающе откровенным. Скворцов попытался отстраниться, но деваться было некуда, разве что ударить в крайнем случае. Он собрался с духом и топнул ногой: – Пинцет, прекрати! Помогло. Митрофанов отошёл к столу и с упрёком зыркнул на Скворцова: – Гражданин начальник, какой же вы недотрога. – Ты чего это? – отдышавшись, спросил Сергей. Выслушать ответ он не успел, в кабинет зашёл Коробицын, и Митрофанов снова сделался прежним – самоуверенным и нахальным. – Нашёл что-нибудь? – Коробицын сел на стул в углу. – Нет у него ничего, – Скворцов швырнул Пинцету брюки и нервно добавил: – Меня же уволят! Полицейские понимали, что из-за одного подобного ляпа, конечно, из органов не выгонят, но в личное дело, разумеется, такой проступок занесут, и тогда премии точно не дождёшься. Плюс тонну объяснительных писать. Не смертельно, но приятного мало. – Граждане начальники, а у меня есть предложение, – прервал их беспокойные размышления одевающийся Митрофанов. – Я вам говорю, где он ксиву свою потерял, она и сейчас там лежит, а вы меня отпускаете вчистую. – Я согласен. – Скворцов был согласен на что угодно. Паника вытесняла все логические умозаключения: этот дурацкий прокол с удостоверением, плюс пикантная сцена соблазнения, которую устроил ему Пинцет. Волна желания растаяла, но сам факт того, что она накатила, намекал, что пора бы усомниться в собственной адекватности, и это, пожалуй, похуже, чем утеря документов. – А меня он не убедил, – возразил Коробицын, продолжавший рассуждать трезво. – Смотри, Пинцет, его уволят, а тебя ведь посадят. Так что предложи что-нибудь нормальное. – Могу сдать наркоточку. И обещаю больше не работать в вашем районе, – начал торговаться Митрофанов. – Мелко. – Ну, накину скупщика краденых телефонов. – Пойдёт, – оживился Скворцов. – Да помолчи ты, – одёрнул его Коробицын. – Что ты нам ерунду всякую предлагаешь? Давай что-нибудь значительное. – Ладно, чёрт с вами, от сердца отрываете, – вздохнул Пинцет и тряхнул светлым чубом. – В общем, один мужик недавно надыбал четыре снайперские винтовки, две уже отдал, одну сегодня отдаёт. Его клиенты наверняка киллеры, возьмёте его – такие цепочки раскрутите, ордена на груди не поместятся. – Фамилия? – перешёл к конкретике Коробицын. – Шагалеев. Опера переглянулись. Знакомая фамилия, из не очень распространённых. Да уж, небанальный поворот сюжета – собирались повысить показатели своего отдела по профилактике лёгких правонарушений в текущем квартале, а тут не только пресечение особо тяжких вырисовывается, но и кое-что из прошлогодних висяков всплывает... – Хох, вот это ты нам дело дал. Меняемся, – сказал Коробицын. – Но сначала я кое-что пробью по нашим базам данных. Посидите-ка минут двадцать, а я оценю, хороши ли твои зацепки. – Да я весь день готов сидеть и на вас любоваться, – заявил Пинцет и дерзко подмигнул Скворцову. Сергея его фраза насторожила. А ну как опять полезет обниматься? Пинцет вроде как уже выложил свои козырные карты, так что носиться с ним как с тухлым яйцом смысла нет и, если что, можно ему и по морде заехать от души, но тогда шансы получить удостоверение обратно – а ведь с этого вся каша и заварилась, если кто забыл, – стремились к нулю. Двадцать минут могут превратиться и в полчаса, и в час, ведь известно, как погано работает главная база данных. А Коробицыну придётся поднять материалы за две тысячи девятнадцатый и глухарь с зимы... и посмотреть на предмет связей с тем Шагалеевым, который проходит по громкому процессу как участник ОПГ... и по адресам пробить... Проверок море, а ему тут всё это время один на один с Митрофановым куковать, следя, чтоб тот ещё что-нибудь не отмочил? Мало ли на какую диверсию у Пинцета фантазии хватит? Не стоит ли засунуть его в камеру возле дежурного на проходной или хотя бы надеть на него наручники? Пока Скворцов размышлял, Николай Степанович упорхнул, вновь оставив его с задержанным. – Гражданин начальник... – со сладострастным придыханием протянул Пинцет и плотоядно улыбнулся. И у Скворцова по спине побежали мурашки. Ой, не к добру... Нет, это Митрофанов его отвлекает, небось, скормил им пустышку и планирует слинять... Сергей решительно прошагал к двери, запер её, а ключ сунул к дальней стенке в средний ящик стола Окунёва. Теперь просто так смыться из кабинета у Пинцета не выйдет. Разве что из окна третьего этажа на асфальт прыгать. Но Митрофанов сбегать и не думал. Его извращённые идеи были гораздо коварнее. Это Скворцов почуял жопой. Едва он собрался разогнуться, как по его пятой точке бесцеремонным движением прошлась чужая ладонь, словно изучая обстановку, а вторая легла на плечо. – Чё за херня? – охнул Скворцов. – Гражданин начальник, – Пинцет ткнулся носом ему около челюсти. Затем горячие влажные губы Митрофанова прочертили какой-то витиеватый узор по шее и замерли в невесомом поцелуе там, где под кожей пульсировала сонная артерия. – Бляяя... – только и смог сказать Скворцов, борясь со взрывом похоти. Произошло самое страшное – тело отозвалось. Ноги обмякли, колени подкосились, и Сергей плавно опустился животом на сваленные горой папки и бумаги на столе Окунёва. – Гражданин начальник, – тихо повторил Пинцет, настойчиво елозя пахом по заднице Скворцова. Дезориентирующее желание шибануло вдоль позвоночника, и Скворцов застонал от отчаяния. Погасить неожиданно бурную реакцию организма не получалось – хотелось, чтоб Митрофанов продолжал свои поползновения и зашёл в них как можно дальше. Одурманенный возбуждением Сергей позволил бы ему сейчас всё. Руки тряслись, когда он из последних сил повернулся к своему мучительно-сладкому кошмару и, схватив Митрофанова за вырез футболки, притянул к себе. Контраст колючей щетины и нежных губ, так заинтересовавший его недавно, по ощущениям оказался не менее впечатляющим, чем на вид. Поцелуй обезоруживал, сводил с ума, выбивал почву из-под ног... и для устойчивости Скворцов уселся на стол и вцепился в ремень Пинцета. Тот ничуть не возражал против произвола представителей власти и втиснулся между бёдер, ритмично толкаясь навстречу стремительно набухающему члену. Чёрт знает, чего он добивался, но от его маневров Скворцов мог думать лишь о том, как расстегнуть ширинку, иначе от такого давления изнутри она просто порвётся. Господи, только бы от этой изощрённой пытки не кончить в трусы... – Чего ты хочешь? – спросил Скворцов, оторвавшись наконец от ненасытного рта Митрофанова. – А вы чего хотите, гражданин начальник? Не удивлюсь, если наши желания в данный момент на редкость совпадают... Судя по тому, как они оба синхронно расстёгивают брюки, Пинцет прав. – В следующий раз попадёшься с поличным – условным сроком не отделаешься, – грозится Скворцов, освобождая стоящий торчком член от складок одежды. Тело жаждет разрядки, и Скворцов нетерпеливо сжимает мокрую головку в кулаке, мягко поглаживая. – А чем тогда? – невинно вопрошает Митрофанов. – Условным сексом? В качестве сделки со следствием? Он резко подаётся вперёд, наваливается на Скворцова, вынуждая его откинуться назад и опереться на локоть, царапает щетиной щёку, висок, добирается до уха и начинает посасывать мочку. Стол жалобно скрипит под тяжестью двух мужчин. Члены скользят друг по другу, стукаются, потираются, обмазываясь вязкими каплями, и Сергею ничего не остаётся, кроме как взять дело полностью в свои руки. Буквально. – Ещё раз тебя поймаем, буду внимательнее, – сообщает Скворцов, интенсивно надрачивая обоим. – Не хочу давать тебе поводы для шантажа. – Я тоже буду внимательнее, – парирует Митрофанов и вежливо уточняет: – чтоб вы меня ни за что не поймали, гражданин начальник. – Прекрати уже меня так называть... – А как надо? – вытаращился Пинцет. – Волки позорные? Мусора? Менты вонючие? Скворцова и самого забавляют предложенные варианты, особенно с учётом контекста. Митрофанов лукаво прищуривается: – Или, может быть, просто «Сергей»? Скворцов вздрагивает как от пощёчины, но притворяется, что остановился для того, чтобы удобнее уложить члены в ладони. Митрофанов откидывает длинную чёлку с лица и серьёзным голосом говорит: – А я – Алексей. Очень приятно. Очччеееень. Сергей смотрит на него: зрачки расширены, взгляд доверчивый и счастливый. Сомнений, что ему очень приятно, никаких. Даже опытный артист такое бы не сыграл. О да, Митрофанову нравится. Он и кончает первым. Скворцов понимает это скорее по тому, как его глаза затуманиваются и соловеют, чем по текущим между пальцев каплям, и от осознания того, что этот разврат – дело его рук, Сергей кончает за ним. – Ментовский беспредел, – Митрофанов со смешком выпрямляется. – Разгул преступности, – отвечает Скворцов. – Иные действия сексуального характера. – По обоюдному согласию. Лёха и Серёга – люди, которые трахались. Вот кто они такие. На глаза удачно попадается упаковка влажных салфеток. Ну да, стол Окунёва уже оприходовали, остаётся только ещё салфетки у него стыбзить. Пинцет тоже тянется к салфеткам, и оба мужчины торопливо приводят себя в порядок. – Надеюсь, что больше тебя на своём участке не увижу, – устало проговорил Скворцов, утирая пот со лба. – Не нарывайся, работай в других местах, а лучше завязывай с кражами. – Или что? – Или то. Ради бога, Лёха, не провоцируй. Выебу. Где встречу, там и засажу, честно. По самые яйца. Митрофанов захихикал: – Ой, напугал!.. – А ты не боишься? – Скворцов проходит к своему столу и незаметно вытаскивает наручники. – А ты меня поймай для начала! – и Митрофанов игриво вильнул задом. – Иди сюда, – просит Скворцов, и Пинцет радостно, как здоровенный, но добродушный лохматый пёс, подошёл к нему, ластясь. Кажется таким естественным во время поцелуя положить руку на его ягодицы и сжать их... Но у Скворцова мозги ещё не окончательно стекли в мошонку, и ему удалось нацепить браслет на Митрофанова и пристегнуть его к батарее. – Эх ты, гражданин начальник, – Пинцет подёргал кистью и обиженно выпятил нижнюю губу. – Извини, но мне так будет спокойнее. Скворцов подумал, что теперь кабинет можно отпереть, и как раз успел – вернулся Коробицын, объявивший с порога, что инфа, слитая Пинцетом, вполне толковая, и если присовокупить её к удостоверению, то следствие готово пойти на сделку с карманником. – Сейчас руки помою и приду, – сказал Сергей. Глядя на отражение в служебном туалете, Скворцов почувствовал отвращение к самому себе. Да, он не был идеальным полицейским, иногда пользовался сомнительными методами, но всё-таки серьёзно устав никогда не нарушал, а тут вдруг... Руки отмыть можно, а вот как отмыть честь мундира? Блядский Пинцет! Украл у него чистую совесть, ворюга. Пусть только этот засранец ему ещё раз попадётся...