На чердаке

На её губах корочка обветренной кожи. Македонский в ужасе залезает на подлокотник кресла. Это же извращение. Ему всего семнадцать. Они знакомы мало времени. — Шесть месяцев и двадцать с лишним дней, — напоминает Химера, пододвигаясь всё ближе. Сейчас только не хватает подъездного «ну чё ты ломаешься», которое Мак слышал в материнском доме. — Я уже н-не так боюсь прикосновений, — бормочет он, пряча взгляд и еле удерживая равновесие. — это просто, чтобы ты знала. «А в чем тогда дело?!» — Потом. Давай! Он лихорадочно соображает, стоит или нет, и…чёрт! Чёрт бы побрал тот момент, когда ноги слетают с подлокотника. И он бы упал, если бы не Химера успела ухватить за руки. Макушка Македонского аккуратно касается пола. Мир непривычно ярок в перевёрнутом виде, а кислотно-салатовые волосы очень даже в тему. Он не умеет. — Я умею, — шепчет она и закрывает глаза. — Это… Что это было? Македонскому непривычно. Он вытирает влажные губы и чувствует лёгкое отвращение и чувство слежки. Волк рядом… — Привыкнешь, — она щёлкает его по носу и перекатывает на пол. Разум пуст, действия непонятны…он робко ощупывает желанную грудь, закрыв глаза и улыбаясь в поцелуй. Точно одно: Химера не будет кричать и вырываться. Это успокаивало всё сильнее, делало Македонского королём для самого себя. Он — вожак. Гордый вожак, что вот так просто трогает девушку и скусывает корку на губах. Потому что это — животный инстинкт. Потому что ей тоже приятно. А если им обоим хорошо, то зачем заканчивать? Позже Македонскому снится сон, где Химера сидит на том же чердаке, прикасаясь пальцами к своему телу. Этот сон прекрасен, пусть и резко обрывается. Он просыпается уже пятый раз, чтобы сбежать в ванную, стыдясь своего организма и грязных мыслей. А в спальне Лери всё никак не может перестать хохотать. *** Македонский заходит в душ, запирает створку и снимает с себя одежду. Кафельный потёртый пол, он весь в белых пятнах. Но даже на него приятнее смотреть, чем на Волка в ванне. Взгляд прозрачен, одна бровь недоумевающе заламывается. — Спасибо тебе, волк. — За что же? Кажется, ему неприятна улыбка Македонского. — За смерть. Когда он смело наступает на фантом и включает воду, Волк пропадает.